Проделки Новогоднего духа - Ольга Токарева Страница 141

— А пристраиваться сзади стыдно не было? — поддела я его.

— Нет… — ответил он, и смешинки плясали в его глазах. — Очень даже соблазнительно и волнительно, — прошептал он следом, голос слегка охрип, а взглядобжигал, раздевая донага.

А у меня от его голоса мурашки неги по телу волной прошмыгнулись, пришлось спасать ситуацию.

— Подай мне воды, пожалуйста, — попросила я, опасаясь, что если встану, то он опрокинет меня на кровать, и я не смогу сопротивляться нахлынувшему томлению.

Роман поднялся, протянул мне бутылку воды, и пока я жадно пила, пыталась собрать расползающиеся мысли в кучу. К счастью, он сам вырулил ситуацию.

— Пожалуй, мне пора, — проговорил он задумчиво, словно выныривая из собственных мыслей, а потом, словно что-то вспомнив, добавил: — Может быть, тебе чего-нибудь хочется?

— Спасибо, у меня всё есть, — отозвалась я хрипло, не зная, как себя вести после его признания.

Он вздохнул, и слова его прозвучали приглушенно, словно эхо в пустом зале: — Я понимаю, что ты не испытываешь ко мне никаких чувств… Но просто хочу, чтобы ты знала: у нас с Алёной в этом мире больше никого нет.

— Можно подумать, у меня кто-то есть, — проворчала я, глядя в сторону закрытой двери. И чего он добился этими словами? Лишь посеял смятение в моей душе, заставив терзаться мыслями о будущем.

Уже в первые минуты в больничных стенах я остро ощутила свое одиночество. Не просто тоску по стакану воды, который падать некому, а леденящее осознание того, что я одна в этом мире, чужая абсолютно всем. Рядом нет ни души, готовой позаботиться обо мне, не говоря уже о ребенке. А если я заболею, мне даже обратиться не к кому. Побег в родные края уже не казался мне таким безумным, плевать на косые взгляды соседей. В Краснодаре цивилизация, да и Нинка всегда подставит плечо. Теперь все мои планы разрушил Угрюмый. И вдруг стало их жалко с Аленой, словно мы — случайные путники, застигнутые общей бедой, бедой, что странным образом нас связала.

Третья неделя заточения в больничных стенах подходила к концу. Я чувствовала себя на удивление хорошо, и каждая клеточка моего тела тосковала по дому. Алена все так же навещала меня, по-прежнему оккупировала подоконник, погружаясь в молчаливое выполнение домашних заданий. Но даже то, что она перестала смотреть на меня волчонком, уже радовало. Роман продолжал окутывать меня своей заботой, и эта забота, словно мягкий плед, согревала и умиротворяла. Беременность, казалось, обнажила все мои чувства, сделав до нелепости сентиментальной.

Неожиданно в дверь постучали, и я едва успела выкрикнуть «Войдите!», как та распахнулась, впуская в палату мальчика. Первой мыслью было: ошибся палатой.

— Здравствуйте, — произнес он, скользнув взглядом по мне, затем по Алене, и интеллигентно представился: — Я Поводырев Демьян Глебович, а вы, наверное, Бедовая Ольга Демьяновна. Мама дала мне имя в честь вашего отчества.

«Ёпа мать!» — едва не вырвалось у меня от внезапной волны сожаления и боли за подругу. — А мама где⁈ — тут же взволнованно спросила я, посматривая на дверь.

— Мама, как всегда, пошла по врачам. Узнает о вашем самочувствии и придет, — ответил он, слегка склонив голову.

Мне этот мальчик чем-то напоминал профессора, не по годам мудрого и рассудительного. Демьян двинулся к Алене, а у меня в голове словно набат гудел: «Поводырев… Поводырев… Бедная Нинка, растит сына одна». От этой вести сердце болезненно сжалось. Ситуация патовая, и моего малыша, выходит, ждет та же участь.