Проделки Новогоднего духа - Ольга Токарева Страница 3

Захлопнув дверь, я замерла на пороге квартиры, вдохнула и поняла — нет больше того родного, бабушкиного запаха. Она ушла из жизни на третьем курсе моего университета. Уже два года квартиру снимали Вербитские из седьмой. Я заранее предупредила их о приезде и теперь с облегчением отметила, что люди оказались порядочными. В доме царил порядоки чистота.

Скинув кроссовки, поволокла чемодан в спальню и, бросив его у шкафа, освободилась от носков, джинсов и футболки. Взгляд упал на окно. Легкий ветерок играл с изумрудной листвой деревьев, и в груди болезненно защемило.

В тишине комнаты я вдруг снова услышала привычный гул поезда, его рокочущий разгон и учащенный стук колес. После развода на душе и без того скребли кошки, а тут еще эти старухи-ворожеи со своими суевериями. Но, если честно, в глубине души я понимала: что-то в их словах было…

Меня преследовало какое-то фатальное невезение. А если добавить к этому мою природную неуклюжесть, из-за которой все валилось из рук, становилось совсем тоскливо. Порой казалось, что кто-то невидимый нарочно пытается вывернуть мои пальцы. И мысли, крамольные, лезли в голову: «Будь у мамы другая фамилия, была бы я такой же горемыкой?»

Очнувшись от невеселых раздумий, распахнула дверцы шкафа. Схватив полотенце и халат, отправилась в ванную. И, стоя под теплыми струями воды, уплыла в зыбкие волны воспоминаний.

'Когда мне исполнилось шестнадцать, мир рухнул. Развод родителей стал громом среди ясного неба. Эх, если бы всё было как у Элькиных — ревнивые крики, яростные ссоры, или как у соседей за стеной — ночные баталии. Нет, мои родители всегда казались воплощением гармонии, эталоном взаимопонимания. Но за фасадом идеала их мир дал трещину, они больше не могли притворяться семьей.

Я наблюдала, как их отношения, когда-то пронизанные нежностью, превращались в ледяную маску, скрывающую невидимые раны. В голове роились вопросы: что есть любовь, что есть верность? Как две души, когда-то неразрывно связанные, могут стать чужими? В этих стенах поселился горький парадокс: улыбка, предназначенная для посторонних глаз, не могла скрыть правду — их сердца давно разминулись.

Отец, молча, почти не попрощавшись, собрал вещи и ушел к своей Алевтине.

Мама же, в смятении, металась по квартире, собирая чемоданы, и сквозь пелену слез пыталась оправдаться: «Оленька… Ты уже взрослая. Сама знаешь, что такое чувства. Пойми, мы с твоим отцом давно не любим друг друга. Мы боялись, что развод станет для тебя травмой, поэтому и тянули. У Николая будет ребенок, он хочет быть рядом с Алевтиной. Мой Тимур тоже хочет, чтобы я была с ним не только по вечерам и выходным, а всегда».

Ее слова, словно осколки разбитого зеркала, пронзали тишину, обнажая боль и страх перед неизвестностью.

— Ты тоже беременна? — выдавила я, сжав губы, чтобы не разрыдаться.

— Нет… Что ты, — смущенно ответила она. — Мы с Тимуром пока не думаем о детях. Но я обязательно вас познакомлю. Он замечательный человек, очень заботливый и так меня любит.

Со своим новым мужем мама меня так и не познакомила. Да и я не горела желанием видеть чужого человека. В те дни и месяцы меня спасала бабушка по папиной линии. В свои семьдесят восемь она была еще бодрой, но, казалось, мои родители отняли у нее лет десять жизни. Она прижимала меня к себе, шепча: «Не держи зла на отца и мать, Оленька. Вот встретишь свою любовь, тогда поймешь, как это — любить и страдать…»