Король моей школы - Лисса Джонс Страница 16

— Не понимаю. Я не понимаю таких, как ты, Филипп.

— Как я?

— Когда я узнал, что ты травил Аврору, я вспомнил себя.

— Во-первых, я не травил, во-вторых... Еще бы ты не вспомнил себя. Я просто… Зло посмеялся.

— Нет, Филипп. Я вспомнил себя не из-за тебя, а из-за нее.

Солнце пробивается сквозь ветви, рисует на земле клетчатый узор — как баскетбольная площадка. Папа смотрит вперед, куда-то за деревья. Он выглядит расслабленным, но немного потерянным.

— В начальной школе я был рыжим увальнем. Толстой задницей. Козлом отпущения.

Вот это жесть. Стойте, нет, не так. ВОТ ЭТО ЖЕСТЬ.

— У папаши с военной выправкой и у мамаши с царским носом — такой гадкий утенок. И так как я был мальчишкой, а дети были гораздо более жестоки, меня избивали не только словесно. Мне было одиннадцать, когда Вик заступился. До одиннадцати лет друзей у меня не было. Я знаю, что это такое — когда кто-то плюет тебе в волосы жеваную бумагу или ворует одежду на физре. Я изменился как раз в возрасте Авроры. Лет в шестнадцать. Таким, каким ты меня знаешь, я был не с рождения.

Мой отец.

Кирилл Воронов.

Человек, которого уважает все бизнес-сообщество Петербурга. Владелец сети знаменитых видовых ресторанов. Бывший владелец легендарного «Койота». Человек, который знает всю грязь о личной жизни политических игроков, был… слабым?

— Ты... не дрался?

Я не его копия? Я всегда… Я восхищался и был уверен, что я как он.

— Убегал. Прятался. В первом классе лил слезы в туалете. Если бы мой отец узнал, что его сын слабак… — Папа резко замолкает. Обрывает себя на полуслове.

Он выдыхает. Я впервые вижу его таким — не сверкающим улыбкой. Не… ну, знаете, не притягивающим взгляды Кириллом Вороновым, а каким-то сломанным. Другим.

Когда папа переводит тяжелый взгляд на меня, во мне тоже что-то ломается. С хрустом. Возможно, это мой хребет.

— Когда я узнал подробности о твоем поведении, я вспомнил себя на ее месте, а не на твоем.

Я — те хулиганы. Те, кого он ненавидел. Те, кто избивал папу. Я мечтал быть как он, а стал его противоположностью.

— Пап...

Глава 8. Разбитое зеркало

Филипп

После разговора с отцом хожу, как пришибленный, почти неделю. Меня выводит из состояния анабиоза случай, который я не должен был увидеть. Но я вижу, так как во время тихого часа дежурю в столовке.

Это происходит в туалете.

«Старшие» из моего отряда загнали пацана из третьего в туалет. Худой, очкастый, как она.

— Спой! — Орут, тыкая ему в лицо телефоном. — Ты же мечтал о славе?

Он захлёбывается соплями, бормочет, что не умеет. Они ржут.

Я стою в дверях с ведром грязной воды. Вижу себя — кривую рожу, оскал, тот самый, что был у меня, когда я заливал чернилами тетради Авроры, когда ее закрывали в мужском туалете.

— Тебе че надо? Вали, куда шел! — Кричит один из них, и я узнаю в нем соседа по комнате.

Плевать. Не мое дело.

Я не собираюсь искать здесь приключения на зад. Но каким же отстоем я себя ощущаю. В этот вечер меня тошнит.

С этого момента мне снится один и тот же сон.

Аврора стоит у огромных окном нашего спортзала. Я бью по ним мячом. Они трескаются, но не разбиваются. Она молчит. Смотрит и молчит. Мяч в моих руках. Я собираю ударить еще раз?

Я просыпаюсь с ощущением, будто проглотил стекло.

Утро. Построение. Кадет из второго отряда спотыкается, роняет винтовку. Первый отряд — мой отряд — ржёт. А я вдруг вспоминаю, как кричал Авроре в лицо: «Ты даже ходить не умеешь!»