В разводе. Единственная, кого люблю - Дарина Королёва,Дана Стар Страница 8

Я не плакала. Я разучилась. Где-то между вторым годом брака и очередной попыткой забеременеть слёзы просто закончились, как заканчивается вода в колодце, который слишком долго черпали.

Я закрыла глаза.

И единственное, о чём я думала перед сном: его руки. Которые час назад, может быть, держали чужого ребёнка. И которые минуту назад гладили моё тело.

Одни и те же руки.

* * *

Утро пахло розами.

Я открыла глаза, и не сразу поняла, где я. Потому что спальня изменилась…

Корзины. Десятки корзин.

Белые розы. Красные. Кремовые. Бледно-розовые, почти прозрачные. Тёмно-бордовые, тяжёлые, с каплями воды на лепестках.

Они стояли на полу, на комоде, на кресле, на подоконнике — везде. Пройти к двери было невозможно.

Я лежала в кровати, окружённая цветами, и чувствовала себя как на собственных похоронах.

Потому что это был не подарок, это было извинение. А Дмитрий Северов извинялся только тогда, когда ему было что скрывать.

Он не умел говорить «прости». Вместо этого — вещи. Колье после ссоры. Серьги после молчания. Поездка в Париж после того, как он не пришёл на годовщину. Целый язык извинений, состоящий из ценников, и ни одного живого слова.

Сотня роз, и ни одной записки.

Потому что записка — это текст. А текст можно перечитать. И увидеть то, что автор хотел скрыть.

Я встала, прошла между корзинами, касаясь лепестков кончиками пальцев. Шёлковые, прохладные, безупречные. Как всё в этом доме. Как я в этом доме.

На кухне лежал конверт — кремовая бумага, тиснение.

«Благотворительный вечер 29 ноября. Пятница, 19:00. Приглашены все из семьи Северовых.»

Ни слова о вчерашнем. Ни намёка. Как будто ночного разговора не было. Как будто фотография — приснилась. Как будто я не задала вопрос, на который он не ответил.

Розы стояли в спальне три дня, на четвёртый — завяли. Я попросила убрать их.

Ни одно извинение не живёт вечно. Даже дорогое.

* * *

Спустя время

Благотворительный вечер.

Дмитрий приехал вовремя. Открыл мне дверь. Подал руку. Провёл ладонью по пояснице — привычный жест, знакомый до ожога. Мы вошли вместе, как идеальная пара: его рука — на моей талии, мои губы — в правильной улыбке, наши тела — в выверенной хореографии, которую мы репетировали пять лет.

Зал. Свечи. Официанты с шампанским. Те же лица — пересортированные, рассаженные по другим столам, но те же. В этом кругу люди не менялись. Менялись только их банковские счета.

Мы сели, он заказал мне вино, не спрашивая. Я не стала спорить. Споры — это для семьи. У нас — представление.

И тут вошла свекровь.

Элеонора Аркадьевна была не одна.

Рядом с ней — девушка. Молодая, яркая. Из тех, кто входит в комнату и забирает весь воздух себе, не извиняясь. Тёмные волосы, уложенные так, будто она только что с обложки. Платье — открытое, обтягивающее, алое. Рядом с моим фиолетовым, как пожар рядом с пеплом.

— Это Марьяна, — свекровь улыбалась так, как улыбаются кураторы, представляющие свой лучший экспонат. — Дочь моей близкой подруги. Очень талантливая девочка! Я хочу, чтобы вы все с ней познакомились…

ГЛАВА 3

Она водила её от стола к столу — за руку, по-матерински, с той теплотой, которую за пять лет ни разу не показала мне. Марьяна улыбалась — открыто, щедро, как человек, который знает, что его здесь ждали.

Свекровь подвела её к нашему столу.