Капкан Бешеного - Мария Зайцева Страница 13

В голове возникает картинка, как я это делаю.

И серый взгляд, становящийся все более и более удивленным.

Боже…

Вот я больная, все же…

Стыд зажигает щеки, заставляет слезы опять выступить на глазах. Похоже, эмоции до предела расшатаны.

И я делаю единственное, что можно, в этой глупейшей ситуации.

Я говорю ему, наклонившемуся зачем-то слишком уж близко:

— Доброе… Утро…

Голос хрипит, сипит, словно я накануне много пела. Или болела.

Короче говоря, жуткий голос.

Наверно, именно поэтому Демид Игнатьевич ставит обе руки у моей головы, наклоняется еще ниже, изучает мое запрокинутое лицо требовательно и внимательно:

— Доброе… — наконец, задумчиво говорит он, — ты зачем встала?

— Я… — мне почему-то снова стыдно, хотя не девушка невинная, и никогда ничего подобного не стеснялась, — мне… в ванную…

— Тебе рано еще, — отвечает Демид Игнатьевич, — иди ложись.

— Нет, — упрямлюсь я, — мне надо!

Он чуть ближе наклоняется, словно пытается понять, не вру ли я, всматривается в мои глаза теперь.

— Хорошо, — после паузы говорит он, — иди. Если что-то будет надо… Помощь… Зови сразу.

— Да, конечно… — бормочу я, опускаю взгляд, замечаю свои судорожно сжатые на груди пальцы, — спасибо.

Снова жду, когда меня пропустят, потому что Демид Игнатьевич не торопится этого делать, все так же стоит, заперев меня в кольцо своих рук.

Наверно, что-то еще хочет сказать, предупредить, может, о чем-то…

Но я не могу больше ждать.

От него пышет таким огнем, что непонятно, как на коже остается влага. Должно же все испарится давным давно! А капли воды стекают по груди, путаются в светлых негустых волосах, ползут ниже, к твердому даже на вид животу…

Боже мой, да когда я это все изучить-то успела?

Ужас, а если он заметит? Нет-нет!

— Прошу вас… — шепчу я из последних сил, — позвольте мне… Пройти…

Мне хочется крикнуть: «Не надо так, не надо! Отпустите меня уже, пока я глупостей не наделала! Не проследила, например, дорогу одной из этих капелек языком…»

Но не получается ничего сказать, кроме этого глупого и невнятного бормотания.

Оно удивляет Демида Игнатьевича, и он убирает руку, позволяя мне скользнуть в ванную.

— Дверь не закрывай, — командует он, — вместо халата возьми рубашку мою, мои халаты для тебя, как плащ-палатки, да и весят, наверно, столько же, сколько и ты.

— Хорошо… — не знаю, слышно ли меня, мне кажется, что я вообще не говорю ничего, только панически рот открываю.

— Я принесу, повешу вот сюда, на крючок.

— Хорошо…

— И быстро давай. Тебе нельзя еще долго.

— Хорошо…

Меня заклинило, что ли?

Что он обо мне подумает?

Дура, нимфоманка еще, к тому же. Моего плотоядного взгляда только слепой не заметил бы.

Вот он удивляется сейчас, наверно…

Встаю под душ, пытаюсь отключиться от ситуации, только что произошедшей, но в голове все картинки калейдоскопом: его темные небесные глаза, грудь, мощная, каменная, опускается и поднимается, отчетливые вены на предплечье, напряженно сжатые губы, голос, тихий и спокойный. И что-то еще, чего не могу определить. Какой-то едва уловимый вайб… опасности.

Чего-то очень острого, по краю чего я сейчас прошла.

Последнее — вообще лишь мои догадки. Безосновательные.

И, сто процентов, ложные.

Он — опытный взрослый мужик. Богатый. Безумно интересный. С такой жесткой, грубоватой аурой матерого хищника.