Тень и пламя - Рина Рофи Страница 236

— Что сказали врачи? Когда тебя можно забирать отсюда?

В его голосе снова зазвучали знакомые нотки — не приказа, а твердой решимости, но на этот раз она была направлена не против меня, а против обстоятельств, что держали меня здесь. Он уже не просил и не каялся. Он планировал. Действовал.

— Еще дней 10, — тихо ответила я, чувствуя, как его пальцы непроизвольно сжимаются. — Минимум.

Он кивнул, его взгляд стал отстраненным, будто он уже просчитывал варианты, договаривался, готовил все необходимое.

— Хорошо, — просто сказал он. — Значит, полторы недели.

Он тяжело вздохнул, его взгляд стал отстраненным, будто он вспоминал неприятный разговор.

— Отцы решили не давить со свадьбой, — сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни облегчения. Констатация факта. — Пока что. Испугались, видимо, что кто-то из нас в конечном итоге все-таки умрет.

Он произнес это с какой-то горькой усмешкой, глядя куда-то поверх моей головы. В его словах не было вопроса ко мне. Это было сообщение. Констатация того, что даже наши тираны-отцы, наконец, увидели ту пропасть, к краю которой мы подошли. И отступили. Из страха потерять наследников. В этом была своя, горькая ирония. Наша война добилась того, чего не могли добиться годы переговоров — отсрочки.

— Я же сказала, что придумаю, — хихикнула я, чувствуя странное облегчение.

Он смотрел на меня, его взгляд был серьезным, почти умоляющим.

— Больше не нужно так делать, прошу... — его голос дрогнул. — И называй меня как хочешь наедине. Но не при всех. Хорошо?

Я почувствовала, как смущение и что-то еще, более теплое, поднимается у меня внутри.

— Прости... мои слова... — прошептала я, глядя на наши сплетенные пальцы. — Я тебя не считаю тем, кем называла.

Он посмотрел на меня, вздохнул — долгим, усталым выдохом, в котором, казалось, растворилась вся его ярость. И на его губах появилась редкая, спокойная улыбка.

— Колючка ты, Лиля, — сказал он тихо, и в этих словах не было обиды.

— А ты — дурак, — выдохнула я, но в моем голосе уже не было прежней ярости.

Он не оскорбился. Напротив, его ухмылка стала только шире, а в глазах вспыхнули те самые, знакомые чертики.

— Знаю, — парировал он без тени сожаления — И, Лиль... прости за слова. Те, что я... сломаю тебя. — Он произнес это с трудом, глядя в сторону, будто ему было стыдно даже вспоминать. — Я не всерьез...Вырвалось..

Я смотрела на его профиль, на напряженную линию скулы, и чувствовала, как последние осколки льда в моей душе тают без остатка.

— Я знаю, — тихо ответила я.

И это была правда. Где-то в глубине, даже в самый яростный момент, я это понимала. Его угрозы, его дикость — это был крик. Крик существа, которое не умело любить иначе, чем через обладание, которое не знало, как достучаться, кроме как через силу, но сломать меня он никогда бы по-настоящему не смог, потому что именно моя строптивость, моя воля и делали меня для него той самой, единственной.

Он обернулся, встретил мой взгляди в его глазах я увидела то же понимание. Мы оба знали правила этой странной, извращенной игры.

Он сверкнул на меня своими глазами, и в них снова заплясали те самые, опасные и манящие чертики.

— Хотя... — он сделал паузу для драматизма, и его губы растянулись в самой наглой ухмылке, какую я только видела, — ...в порыве злости я заказал наручники, плеть и кляп.