Наша навсегда - Мария Зайцева Страница 43

Возвращается, забирает у меня сына, несет на кухню, чтоб утешить сладким хычином.

И все то время, пока мы возимся с ребенком, болтаем на отвлеченные темы, словно договорившись оставить историю заключения Камня и Лиса на потом, у меня набатом в голове стучат слова Марины: “Зона, ментовка, зона, ментовка, зона, зона, зона…”. И глаза Камня перед внутренним взором. Темные и тяжелые. И оскал Лиса, жесткий и болезненный.

Все не так, как я думала! Все совсем-совсем не так!

А как?

— Ничего, скоро папа придет, заберет его, — говорит Марина, — и мы поболтаем.

— А Тигр… — осторожно спрашиваю я, — он не будет против… меня?

— Ну, он, конечно, на тебя злился, — вздыхает дипломатично Марина, — да они все злились, Вась, ты должна их понять… Тут такое случилось, а ты именно в этот момент… Они же не в курсе были, что ты не знала про ментов. Многие в универе решили, что ты испугалась и сбежала. Бросила Камня.

— И ты так думала? — с дрожью в голосе спрашиваю я. И по глазам Марины вижу: да, тоже так думала.

Боже…

Какой же тварью я выгляжу в глазах всех, кто меня знал! Кто хорошо ко мне относился! Кто переживал за меня, помогал мне! Маринка, Тигр… А Колесник с ребятами?

Старательно не думаю о главных людях, уверенных, что я — тварь, предательница.

Им в глаза я теперь смотреть вообще не смогу. Никогда.

И объяснить все… Да что объяснять? То, что была не в себе, когда сбежала? То, что опомнилась только через неделю, в Москве? Тошка меня усиленно успокоительными тогда пичкал. И ни на шаг не отходил, боялся, что я что-нибудь с собой сделаю, настолько в пограничном состоянии я была. Или он… Другого боялся? И чем именно он меня кормил тогда? Только ли успокоительными?

То время мне помнится крайне смутно, да и не люблю я его вспоминать. Больно очень. До сих пор отголоски этой боли бьют по сердцу.

И вот теперь, оказывается…

Нет. Не объяснишь тут ничего. И не вернешь ничего. Надо уезжать. Как можно скорее. Устроить маму в хоспис и ехать. Прочь из этого города!

Прошлое надо оставлять в прошлом.

Я слышу, как открывается входная дверь.

— О, Тигрик мой! Михо, папа пришел! — Марина подхватывает замурзанного хычином Михо на руки и идет в прихожую.

И я следом, планируя только поздороваться и уйти, если увижу, что Тигр недоволен тем, что я у него в гостях. В конце концов, с Мариной мы и на нейтральной территории пересечемся…

И замираю у входа в коридор. Соляным столбом застываю.

Потому что Тигр пришел не один…

28

Прихожая у Марины огромная, даже не прихожая скорее, а вестибюль. Но мне внезапно кажется в ней настолько мало места, что воздуха не хватает. И фигуры огромных мужчин у порога плывут, теряя четкость очертаний.

Тигр, подхвативший на руки радостного сына и целующий тянущуюся к нему жену, занимает совсем немного моего внимания. Вообще не занимает, можно сказать.

В отличие от другого.

Высоченного, широкоплечего, огромного.

Мы виделись буквально недавно, но сейчас мне кажется, что Лешка Каменев стал еще больше. И еще массивней.

Он смотрит на меня, никак не реагируя на окружающий его шум: на приветствие Маринки, на писк Михо, судя по всему, отлично знакомого с гостем, на бубнеж Тигра…

Лешка только меня видит.

И я вижу только его.

Появление его именно сейчас, именно в это мгновение рядом неожиданно и полностью выбивает из колеи.