Запретная для Севера - Ария Гесс Страница 62

— Вы же снова отправите меня к нему, да? Отправьте! Я встречусь с ним, хочу увидеть его глаза!

— Ты никуда не поедешь, — отвечаю грозным холодным тоном, мгновенно прекращающим ее истерику. — Собери себя и приведи в порядок! К Герману ты больше не поедешь. Свадьбы не будет.

Она сперва начинает смеяться.

— А с кем будет? С тобой, что ли? Я ненавижу тебя! Вас всех! Никогда и ни за что не позволю тебе ко мне прикоснуться! Ни. За. Что! Чудовище! Да я лучше убью себя!

Я чувствую, как что-то дикое просыпается внутри. Неуёмная злость смешивается со страхом потерять её — и я сам себе противен.

— Твои истерики мне надоели, — шиплю я, хватая её за плечи. — Ты хочешь видеть во мне чудовище? Увидишь.

— Ты больной! — кричит она, вырываясь из моих рук. — Ты — пустое место. Я тебя ненавижу!

Понимаю, что она не в себе, но теряю контроль. Не хочу ее сейчас видеть. Неблагодарная.

Тяну ее из комнаты в гостевую.

— Лучше быть чудовищем, чем видеть, как ты сама себя сжираешь! — толкаю ее вперёд, и она, рванув из моих рук, начинает бежать к лестнице.

— Стой! — кричу ей в спину и, сделав два быстрых шага, почти хватаю ее, как она резко подворачивает ногу, падает и кубарем летит вниз по лестнице.

Звук падения впивается в уши и не сравним ни с одним выстрелом или криком: хрупкий, смертельный, безысходный.

Я перепрыгиваю через ступени вниз. Всё внутри судорожно сжимается: ледяной страх, беспомощность, настоящая, непривычная паника. Впервые за много лет мне страшно… по-настоящему страшно. Не за власть, не за деньги, не за имя — за неё.

Колени подкашиваются, когда я падаю на колени рядом и поднимаю её голову. Она без сознания… Кровь тонкой струйкой и стекает по лбу. Дрожащими руками пытаюсь нащупать пульс.

— Чёрт, Сима… черт! — шепчу, чувствуя, как всё, что казалось важным, теряет смысл, концентрируясь лишь в ней. Я — человек, который привык скрывать любую слабость, сейчас отчаянно хочу просто закричать.

44

Серафима

Голову разламывает на части, словно по ней ударили битой, а потом положили под пресс и давят… Сознание туманится, стоит мне только открыть глаза. Я не сразу понимаю, где я, но белые блики, отраженные от стен, выдают это бездушное пространство…

Больница…

В нос ударяет резкий, противный запах лекарств. С каждой втянутой ноткой антисептика в висках стучат воспоминания: смерть Святы, похороны, разговор с Северином, лестница...

После этого приходит боль — тупая, липкая, под ребром, в бедре, в левой руке, в ногах. Моя голова словно окутана ватой. Я пытаюсь повернуть голову, но понимаю, что мне тяжело это сделать, мне мешает какая-то бандура на шее.

Инстинктивно тянусь к ней пальцами, но они дрожат. А потом кроме дрожи я ощущаю ещё что-то… Теплое, крепкое.

Нахожу глазами руку, которую держит другая — крепкая, массивная. Скольжу взглядом вверх.

Одинокая слеза катится по щеке, разрезая соленой дорожкой лицо.

Северин.

Он держит меня за руку, склонив голову, будто боится потерять даже мое бессознательное тело. В одну долю секунды мне хочется протянуть к нему ладонь, дотронуться до щеки, почувствовать его тепло на кончиках своих пальцев, но я сразу себя одёргиваю.

Воспоминания вихрем кружат в голове: лестница, крик, паника, его лицо и собственный страх. Всё смешивается в однородную черную массу.