Оборванная связь - Рина Рофи Страница 83

Волот, войдя, невольно съёжился. Его стихия — ярость, действие, пламя битвы. Эта немая, давящая древность была ему глубоко чужда и враждебна.

— И где тут искать что-то про этого… Плетальщика? — пробурчал он, и его шёпот был грубым нарушением священной тишины архива.

— Он старше разделения, — так же тихо ответил я, и мой голос был поглощён пространством, не оставив эха. — Значит, искать нужно среди самых древних. Среди записей о Первичных Сущностях, о Ткачах Реальности, о тех, кто существовал до понятий «добро» и «зло», «ад» и «рай».

Я закрыл глаза, позволив внутреннему чутью, той самой княжеской крови, что давала доступ сюда, вести себя. Я искал не глазами, а… резонансом. Тот холодный, изощрённый, бесчеловечный отпечаток, что остался в словах Банши и в самой пустоте внутри меня — отпечаток Мал'кора.

Мы углубились в лабиринт парящих знаний. Я проходил мимо кристалла, в котором вечно падала капля первозданного Хаоса, мимо свитка из кожи первого убийцы, мимо чёрного зеркала, показывавшего не отражение, а твою самую глубокую, невоплощённую потенцию. Воздух гудел разными частотами — здесь была записана сама история мироздания, и её гул давил на сознание.

— Белет, — позвал Волот, остановившись у чего-то, напоминавшего гигантское, окаменевшее легкое, пронизанное мерцающими прожилками. — Смотри.

На одной из «альвеол» этого легкого, сделанной не из ткани, а из сгустка теней, висела табличка. Не буквами, а идеограммами, понятными лишь тем, кто знал язык Протодревних. Но смысл проступал в сознании сам собой, как инстинктивное знание: «О ПитающихсяПаттернами. О Сущих, впивающихся не в плоть, а в узор событий. Об экстракции катастрофы как валюты».

Я подошёл. Лёгкое, казалось, сделало тихий, скрипучий вдох. Волот насторожился, положив руку на рукоять своего клинка.

— Это про него?

— Возможно. Дай мне.

Я протянул руку к идеограмме. В момент, когда пальцы должны были коснуться тени, прожилки в «лёгком» вспыхнули сиреневым — точь-в-точь как мерцание в логове Банши. Из идеограммы хлынул поток не образов, а… ощущений. Холодная, отстранённая красота математически совершенной трагедии. Вкус слёз, превращённых в кристаллы. Звук разрывающейся связи, увеличенный в тысячу раз и поставленный на вечное повторение. И среди этого — слабый, но ясный отголосок знакомой, родной боли. Нашей боли.

Я отдернул руку, будто обжёгшись. Информация улеглась в сознании, не как прочитанный текст, а как интуитивное знание.

— Он здесь, — сказал я, голос был хриплым. — Его суть описана. Он не просто берёт плату. Он встраивается в паттерн оплаченной боли, становится её частью.

— Если наша боль, боль от потери ребёнка и последующей «смерти», — это паттерн, в который он вплелся… то любая наша попытка изменить этот паттерн, исцелить его, сломать ложь… может пробудить его внимание.

Я оглядел мрачное пространство архива. Где-то здесь должна была быть запись о конкретных случаях. О сделках. Нужно было найти упоминание об Артамаэле. Или о «Крови и Свете».

— Ищи символы отца, — приказал я Волоту. — Печать Артамаэля, его личную сигну. Ищи сочетания символов: разрыв, иллюзия, оплата скорбью. Я пойду глубже. Буду искать отголоски той самой… «катастрофы».

Мы разделились. Я шёл дальше, в самую древнюю, самую безмолвную часть архива, где висели не свитки, а целые сгустки застывшего времени — сферы, внутри которых мерцали, как звёзды, ключевые события мироздания. Я искал тусклую, больную звезду. Ту, что пахла мной, ею и прахом наших надежд.