Черные тени Ленинграда - Александр Тамоников Страница 13

Глаза фиксировали: группа в готовности, но замаскирована. Маршрут в обход магистралей. Враг, ищущий их у Смольного, смотрит не сюда. Решение: скрытный переход для неожиданного появления.

Они скользнули в проем калитки и оказались в следующем дворе-колодце, заваленном снегом и обломками. Отсюда был выход в узкий переулок. Где-то вдали, над крышами, мерно, как метроном, стучал зенитный расчет. Бугров двинулся вперед, его лыжи оставляли на снегу первые, самые важные следы в этой операции. Следы, которые никто не должен был связать с московскими гостями.

Глава 3

Смольный встретил их глухой, давящей тишиной, разрываемой лишь свистом ветра в разбитых окнах верхних этажей. Здание высилось мрачным серым массивом, израненным осколками и копотью. Лейтенант Веретенников привел группу к черному, почти незаметному в сугробах служебному входу со стороны двора. Здесь не было часовых у дверей — только свежие следы валенок на утоптанной тропе и черная замерзшая лужа машинного масла.

— Здесь, товарищ майор. — Веретенников отдышался, пар вырывался из его рта частыми прерывистыми клубами. Его истощенный организм еле справлялся с нагрузкой. — Подъем на второй этаж, коридор налево. Дежурный по штабу.

Бугров кивнул, сбросил лямки лыж, воткнул их в сугроб у стены. Его люди сделали то же самое, действуя синхронно, без лишних слов. Митьков уже согнулся, изобразив сутулость, его дыхание стало поверхностным, рваным. Гробовой осмотрел окна второго этажа, потом перевел взгляд на крышу противоположного флигеля. Косович поправил очки, смахнул с них иней и сунул холодные пальцы под мышки.

— Спасибо, лейтенант. Дальше мы сами, — сказал Бугров.

Его голос прозвучал неожиданно громко в этом застывшем безмолвии.

Веретенников отдал честь — рука дрогнула от усталости, движение было нерезким. Развернулся и зашагал обратно, волоча лыжи. Бугров смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за углом. Проводник сделал свое дело. Теперь они были одни.

Внутри пахло сыростью, пылью и слабым, едким запахом жженого масла — коптилки. Воздух был холодным, как на улице, разве что без ветра. Гранитные ступени лестницы покрылись ледяной скользкой коркой от талого снега, принесенного на подошвах. Стены, когда-то выкрашенные в светлые тона, потемнели от копоти и плесени, штукатурка лезла пластами, обнажая кирпич.

На втором этаже, в небольшой нише у тяжелых дубовых дверей, за столом, накрытым потертым зеленым сукном, сидел дежурный офицер. Капитан. Лицо у него было худым, желтоватым, с четкими синими прожилками у висков. На столе горели две коптилки — жестяные банки с фитилем, плавающим в мазуте. Свет от них был желтым и неровным, он прыгал по стенам, выхватывая из мрака то угол портрета на стене, то ручку сейфа в углу. Но именно две коптилки давали достаточно света для чтения документов.

Офицер поднял голову. Его движения были медленными, экономными. Глаза, глубоко сидящие в орбитах, осмотрели Бугрова сверху вниз, задержались на его лице, на шинели без следов вытертого ворса на плечах от лямки вещмешка.

— Дежурный по штабу капитан Левин. — Голос был хриплым, тихим.

Он не встал — возможно, не было сил, а возможно, счел это формальностью.

— Документы.

Бугров молча положил на стол свое удостоверение и командировочное предписание Главного управления контрразведки Смерш. Бумаги лежали на зеленом сукне рядом с планшетом капитана, испещренным записями фиолетовыми чернилами.