Танковая диверсия - Александр Тамоников Страница 18

Внутри у девушки все сжалось от этого негромкого, ровного, лишенного каких бы то ни было интонаций голоса. Будто Громов спрашивал не о человеке, а о детали на складе.

Лариса кивнула, с трудом подавив спазм в горле. Ей вдруг стало холодно под тонким больничным одеялом. Громов подошел, и тень от его фигуры упала на нее, закрыв на миг полоску солнечного света. Майор придвинул табурет, сел и положил на колени планшетку из потертой кожи. Он все делал без суеты, методично, как хирург, который готовит инструменты.

— Беседовать будем, товарищ Постышева. По факту происшествия на вашем участке, — произнес майор, причем он сказал именно «происшествие», а не «несчастный случай». Слово было жестким и безличным. — Обрушение кран-балки. И… микростружка в топливных системах двигателей пятой партии. Вы в курсе?

— Я… в курсе, — прошептала Лариса. Голос ей изменил. — Меня… она и меня чуть не придавила. Балка.

— Понимаю. Железная логика. Тот, кто мог бы дать ценные показания, оказывается выведен из строя в самый момент инцидента. Удобно.

Постышева буквально опешила от этих слов. Это же полная чушь! В словах оперуполномоченного не было открытой угрозы. Была лишь ледяная констатация возможности. Возможности, которая в его мире, вероятно, считалась самой правдоподобной. Но ведь не каждый человек, который имел возможность, обязательно становится подозреваемым!

— Я ничего… Я не имею отношения к этому. В мои обязанности не входит! — вырвалось у Ларисы, и она попыталась приподняться на локте, но острая боль в ноге заставила ее сжаться. — Все было в норме! Сварные швы, тросы… Все это очень надежно, и кран принимали осенью, тогда и смонтировали его. Что там могло сломаться?

— В норме, — повторил Громов, не меняя выражения лица. Он открыл планшетку, достал блокнот. — А кто осуществлял последний регламентный осмотр до вас? Фамилия?

Он назвала имя слесаря, старого, проверенного уральского мастера, отца троих сыновей, воевавших сейчас на фронте. А потом и фамилию инженера, приехавшего вместе с оборудованием из Ленинграда, после эвакуации завода сюда, на Урал. Громов аккуратно стал что-то записывать.

— Теперь о стружке, — майор оторвал от блокнота свой холодный взгляд и снова уставился на Ларису. — Микроскопическая металлическая пыль. Не песок, не окалина, а именно стружка. Попадает в систему после фильтра тонкой очистки, то есть на завершающем этапе сборки. Забивает форсунки. Танк встает через тридцать километров пробега. На полигоне. А если бы на марше? Во время атаки?

Он произнес это спокойно, но каждый его вопрос, казалось, повисал в воздухе, как тяжелая свинцовая болванка. Каждое слово било прямо в сердце ее профессиональной гордости, в самое святое — в ответственность за ту броневую мощь, что уходила на фронт.

— Этого не может быть! — Голос ее окреп, в нем зазвенела сталь, та самая, из которой делали корпуса танков. — Контур топливной промывки и продувки герметичен. Там нет…

— Есть, — отрезал Громов. — Обнаружено. Лабораторный анализ прилагается. — Он слегка похлопал по планшетке. — Стружка — того же типа, что обрабатывается на вашем участке. Расточка шестерен главного привода.

В палате стало тихо. Даже за окном на миг стих гудок. Лариса чувствовала, как холодный пот стекает по вискам. В голове, помимо боли, закружился вихрь: что он несет, ведь ясно же было установлено, что стружка медная, а не стальная. Технологические карты, номера операций, лица рабочих у станков. И везде — щель. Трещина. Возможность для той самой микроскопической, но смертоносной диверсии. И, опять же, при чем тут она — технолог Постышева? Только потому, что ее отец был арестован? Но и он пострадал и был расстрелян по навету, по ошибке. И это обязательно рано или поздно будет доказано, и отца оправдают, обязательно оправдают. В это Лариса верила всей душой.