Четвертый рубеж - Максим Искатель Страница 19

Максим остановил «буханку» за три километра до околицы, на гребне господствующей высоты, скрытой подлеском.

— Глуши мотор, — коротко бросил он сыну. — Дальше только глазами.

Двигатель чихнул и замолк. Тишина навалилась мгновенно, звонкая, как натянутая струна. Мороз за бортом давил под минус сорок, и металл остывающего кузова начал потрескивать, сжимаясь.

— Бинокль, — Максим протянул руку, не отрывая взгляда от лобового стекла.

Борис передал ему тяжелый, прорезиненный армейский бинокль с дальномерной сеткой.

— Лежа. На гребне. Силуэт машины скроем в ельнике.

Они выбрались наружу. Холод ударил в лицо не ветром, а плотной стеной застывшего воздуха. Снег под ногами скрипел так громко, что казалось, этот хруст слышен в самой деревне.

Максим лег на жесткий наст, вдавливая локти в снег для упора. Оптика приблизила родину, сжимая километры до метров. Картина ему не нравилась. Совсем.

В центре, у кирпичного здания бывшей школы, было слишком много движения для вымирающего поселения. Плац, где он когда-то стоял на линейках в пионерском галстуке, был вычищен до асфальта. Там стояла техника: три снегохода «Буран» и один импортный, хищный «Yamaha», выглядевший здесь как космический корабль пришельцев. Вокруг сновали люди в одинаковых черных бушлатах — не ватниках, а казенных, возможно, охранных куртках.

— Не местные, — пробормотал Максим, подкручивая фокус. — Или местные, но сбившиеся в очень плотную стаю с жесткой иерархией.

— Видишь? — спросил он Бориса, лежащего рядом с охотничьим карабином.

— Ага. Флаг какой-то висит над крыльцом. Тряпка цветная.

— Не флаг. Это символ власти. Видишь человека на крыльце? В дубленке?

Максим поймал в перекрестие фигуру. Степан. Местный авторитет, пережиток девяностых. Когда-то он «держал» трассу, потом, легализовавшись, пошел в депутаты сельсовета. Теперь, когда закон рухнул, он, видно, стряхнул пыль со старых понятий.

— Это Степан. В девяностые рэкетиром был, потом меценатом притворялся. Теперь снова вспомнил молодость. Власть держит. Смотри, как двигаются остальные. Они не ходят, они бегают. А он стоит. Это классическая структура банды: вожак и шестерки.

Максим перевел оптику на окраину, к реке, туда, где русло Иркута делало плавный изгиб. Там, на отшибе, стоял родительский дом. Крепкий пятистенок из лиственницы, обшитый тесом, который отец красил каждое лето.

Сердце Максима, привыкшее работать как насос, сбилось с ритма.

Во дворе был порядок. Идеальный, геометрический порядок, который так любил Николай. Дорожки расчищены широко, под лопату, снег откинут ровными брустверами. Поленница у сарая уложена по ниточке — торцы поленьев создавали единую плоскость.

На крыльце появилась фигура. Николай. Отец. Даже с расстояния трех километров, через мутную линзу морозного воздуха, он выглядел монументально. В старом советском ватнике, перехваченном офицерским ремнем, и в ушанке, он казался частью этого пейзажа, вросшим в землю, как вековой кедр.

Отец вышел с колуном. Поставил на колоду суковатый чурбак. Замах. Удар. Чурбак разлетелся надвое. Движения были не старческими, а экономными, мощными. Размах — удар. Размах — удар. Ритм жизни.

— Жив, курилка, — сказал Максим, и в груди разжалась ледяная пружина, сидевшая там всю дорогу, все двести километров ледяного ада. — И не сдался. Печь топит. Значит, тепло есть.