Подземный бой - Александр Тамоников Страница 26

Между тем Чон продолжал вещать, описывая городской пейзаж за окнами автобуса и умело вплетая в повествование «историю с географией». Знатоком столицы он был превосходным.

— Жарко у вас летом, — ни с того ни с сего заметил Лепилин, воспользовавшись паузой в лекции гида. — Еще десять утра, а уже припекает. Я-то на другое рассчитывал, думал, Корея — Страна утренней свежести.

Богданов, честно говоря, никакой «утренней свежести» не ожидал. В августе зной и духота — обычные явления, иной год они сильнее, чем в июле, хоть он и зовется макушкой лета. Причем, надо заметить, в Пхеньяне ощущение жары смягчалось тем, что город не был пыльным, да и зрительно производил благоприятное впечатление. Широченные улицы, аккуратные цветущие газоны и многочисленные открытые площади, очень чистенькие, дарили ощущение простора. Здесь не скажешь, как у классика: «Мне не хватает атмосферы». Нет, в Пхеньяне просто обилие воздуха.

— Чосон — это древнее название, — сказал Чон, запустив пальцы в непослушные вихры. — Сегодня мы зовем нашу родину иначе, говорим «Самчхолли кымсугансан». Это означает «Три тысячи ли гор и рек, вышитых золотом».

— Красиво, — признал Лепилин, — но все равно жарко.

— Что есть, то есть, — поддакнул Зуйков. — Здесь зима вряд ли бывает, полуостров ведь лежит в субтропических широтах.

— Бывает у нас зима, — засмеялся Чон над простодушием русских, затем, откинув голову назад, сделал глубокий вдох и продекламировал:

Метет метель.

Все в мире стало белым —

Долины, скалы, небо, сопок ряд.

И кедры, сплошь осыпанные

Снегом, точно мелом,

Как яблони цветущие, стоят.

Он окинул притихших спецназовцев взглядом, в котором заблестели озорные искорки, и, выдержав паузу, пояснил:

— Это из поэмы Чо Ги Чхона, очень уважаемого у нас писателя, поэта и журналиста. Его нет с нами, он погиб в 1951 году под американской бомбардировкой. А стихи живут.

Зависла новая пауза. Полковник решил, что о красотах Кореи сказано достаточно, настал подходящий момент поговорить о деле.

— А скажите мне, товарищ Чон, — обратился Богданов к переводчику, — почему ваше командование согласилось с нашими выводами о том, что «инцидент с топором» призван был замаскировать проведение какой-то операции южан?

— Вам лучше спросить у товарища Нам Чонхо. Он — подполковник ДГБ и ждет вас в оперативном штабе в Кэсоне.

— Хорошо, обязательно.

Неожиданно гид-переводчик отклонился от темы, и у него вырвалось:

— Если бы Жюль Верн в «Детях капитана Гранта» выбрал не 37-ю параллель в южном полушарии, а 38-ю в северном, то его путешественники побывали бы в десяти странах.

— Интересный факт, — откликнулся Богданов и, вглядываясь в лицо паренька, деликатно отметил: — Вы, наверное, много думали об этом.

Полковнику хотелось сказать «думали о 38-й параллели и мировой политике», но он предпочел обтекаемое словосочетание «об этом».

— Вы читали эту книгу? — спросил Чон, словно застеснявшись своей неуместной реплики.

— В нашей стране ее читали все, у нас очень любят Жюля Верна.

— Даже странно. Он не слишком жаловал Россию.

— То была другая Россия, царская, погрязшая в европейских склоках, — покачал головой Богданов. — И вдобавок Верн излишне доверился пропаганде, которую печатали во французских газетах. Маорийцев он тоже выставил не в самом лучшем свете, как вы помните. Мы-то знаем, что их война против англичан была справедливой. Но наши читатели прощают Верну эти ошибки и предубеждения, потому что в его книгах очень много хорошего и правильного.