Колонна приговоренных - Александр Тамоников Страница 47

— Обратно пойдем? — уточнил у Глеба Пиня.

— Нет, у нас еще одно дело есть тут неподалеку. Нам надо хотя бы до Зрече-Мале дойти. Вот в ту сторону и пойдем. У холма нам делать больше нечего.

Подняли на ноги пленных и двинулись по лесу в обход холма, намереваясь обойти и Зрече-Дуже. С немцами пришлось идти медленнее, чем хотелось бы. Им снегоступы не стали надевать, а по глубокому снегу пленным идти было тяжело — ноги постоянно утопали в снегу.

Когда вышли на окраины Зрече-Мале, начало светать. Разведчики решили уйти глубже в лес, чтобы там переждать день и уже по темноте вернуться к гмине и что-нибудь разузнать о пехоте. По поводу следов, которые разведчики оставляли, Глеб не сильно волновался. Снег шел густо и, похоже, не собирался заканчиваться по крайней мере два, а то, может, и три часа. И коль так, то Шубин был уверен, что через полчаса никакого следа от их пребывания в лесу не останется.

В лесу набрели на небольшую каменную гряду, где можно было укрыться между камнями не только от ветра и снега, но и от постороннего взгляда. Кроме них в этой гряде пряталась и пара косуль, которые испуганно выскочили и умчались дальше, вглубь леса.

— Волков поблизости нет, и то хорошо, — заметил Савенков.

— С чего ты взял, что их нет поблизости? — опасливо огляделся вокруг радист Жданович, который шел впереди Леонида.

— Косули, — коротко ответил Савенков.

— И что косули? — не понял Жданович.

— Если косули тут, среди камней, спокойно ночевали, то волков поблизости нет. Иначе бы косуль тут не было. Понятно?

— Так ведь волки все равно прийти могут. Могут ведь?

— Могут, Дмитрий, могут, — ответил Савенков. — И волки могут прийти, и медведи, и немцы тоже могут. У всех есть ноги…

Жданович промолчал, но, похоже, задумался над словами Леонида.

Глава шестая

Когда нашли удобное место для остановки, Глеб разрешил всем поесть и велел Астафьеву выставить дозорных.

— Двух вполне достаточно. Остальные — отдыхают. Дозор менять через каждые два часа.

Наскоро поев, он подошел к немцам и спросил по-немецки:

— Поговорим?

Те молчали, хотя Шубин и вынул у них изо рта кляпы. Глеб стоял, смотрел на них и тоже молчал. Он думал, кого из этих двоих можно разговорить в первую очередь. Оно ведь как? Разговорится один — начнет говорить и другой. А будет молчать первый — ничего не скажет и второй. Так бывало всегда — значит, так будет и сейчас. Один пленник был совсем молоденьким немчиком, второй — примерно одного возраста с Глебом.

К Шубину подошел Астафьев и спросил:

— Молчат?

— Я пока у них ничего и не спрашивал, — ответил Глеб и добавил: — Давай-ка начнем с того, что постарше. Сомнительно, конечно, что он заговорит, но попробовать надо — куда деваться.

Он подошел ближе, сел на камень напротив немцев и спросил того, что был его ровесником:

— Как тебя зовут?

Немец молчал.

— Как зовут твоего товарища? — задал новый, казалось бы, простой и ничего не значащий вопрос Шубин.

Немец продолжал молчать.

— Не хочешь, значит, говорить, — вздохнул Глеб и достал нож. — Тогда — мне придется тебя убить, ты это понимаешь? — Он посмотрел немцу прямо в глаза.

Немец по-прежнему молчал и только отвернулся от Шубина. Глеб пожал плечами и, поднявшись, сделал шаг вперед. Рывком поднял немца на ноги, развязал завязки на его защитном комбинезоне, расстегнул пуговицы у горла, снял с головы шапку. Делал он это неторопливо, выверенными движениями, и при этом продолжал смотреть прямо в лицо пленнику. Это был психологический прием, направленный, впрочем, не на то, чтобы напугать и заставить говорить этого упрямого и, по всей видимости, идейного немца. Глеб начал весь этот «спектакль» с одной целью — заставить говорить молодого немчика. Страх за жизнь товарища, а значит, и за свою жизнь мог подтолкнуть того к откровенности.