Альпийская охота - Александр Тамоников Страница 62

Коган заговорил не сразу. Он дал машине выровняться на коротком прямом участке, бросил взгляд в зеркало заднего вида — пусто, только серый камень и зелень альпийских лугов, которая уже начинала пробиваться сквозь грязь и гарь войны.

— Вы уверены, герр доктор? — спросил он по-немецки. — Вы хорошо знаете Клаусена. Уверены, что он рванул сразу к американцам? Что он попытается вообще укрыться ото всех в какой-нибудь глуши?

Зальцман вздрогнул, будто очнувшись от глубокого забытья. Он повернул голову, и Коган увидел его глаза — выцветшие, водянисто-голубые, но с какой-то странной, болезненной решимостью во взгляде.

— Я не очень близко знаком с Клаусеном, — сказал Зальцман тихо, почти шепотом, но в тишине работающего мотора его было слышно отчетливо. — Но из того, что я о нем знаю, — это то, что он педант. Он не бросит расчеты. Он не бросит образцы. Это его детище. Его смысл жизни. Он скорее отдаст жизнь, чем позволит кому-то другому открыть его сейф.

— Жизнь он как раз отдаст, — криво усмехнулся Коган, входя в очередной вираж. Колесо машины прошло в сантиметре от осыпавшегося края дороги. — Вопрос — кому достанутся сейфы?

Зальцман промолчал. Он снова уставился вперед. Коган покосился на его профиль — острый, птичий, с крупной каплей пота, стекающей от виска к подбородку.

— Вы ведь хорошо знаете его работы, — продолжил Коган, не повышая голоса. — Вы были таким же, как и Клаусен, пока… пока не случилось это все.

Зальцман дернулся как от удара.

— Я… я верил, — выдохнул он. — Мы все верили. В технику. В прогресс. В то, что мы — лучшие умы и наш долг — создавать.

— Создавать что? — Коган резко крутанул руль, объезжая сгоревший мотоцикл с распластанным рядом телом в мышино-сером мундире. Труп уже начали клевать птицы, и Зальцман отвернулся, зажмурившись. — Бомбы для Лондона? Ракеты для детей? Вы создавали смерть, герр доктор. И только когда смерть пришла в ваш дом, когда ваши города превратились в пепел, вы что-то поняли?

— В отличие о Клаусена, я понял раньше. — Голос Зальцмана дрогнул. — Я понял, когда увидел, что мы делаем с людьми. Не с англичанами. Не с русскими. Со своими. С теми, кто не подходил под их расовые стандарты. Я понял, что мы построили не заводы. Мы построили конвейер смерти. И Клаусен… ему было все равно. Ему нужны были цифры. Точные цифры. Угол наклона, тяга двигателя, скорость сгорания топлива. А о том, что топливом служат люди, он предпочитал не думать.

В машине повисла тишина. Только ветер свистел в ушах и шуршали мелкие камешки под колесами. Буторин на заднем сиденье заворочался, что-то пробормотал про философов, которым неймется, и снова затих.

— Я почему заговорил на эту тему, Август. У нас приказ, — сказал Коган после долгой паузы. Голос его стал жестче, суше. — Клаусена и материалы взять любой ценой. Если не возьмем живым — уничтожить. Вместе с материалами. Чтобы ни один листок не уплыл за океан. — Оперативник выдержал паузу, давая Зальцману осознать услышанное.

— Вы понимаете, что это значит, доктор? Если Клаусен заартачится, если попытается сдаться американцам с этими ящиками, мне придется стрелять. На поражение. И не только в него. В машину. В груз. Во все, что там будет.

Зальцман медленно повернул к нему лицо. В глазах его плескался ужас, смешанный с чем-то похожим на облегчение.