Продавец крови - Александр Долгирев Страница 102

Таратин отметил это, но не стал давить. Была еще только середина дня, и Женя подумал, что мог бы сегодня же полностью перекрыть свой вчерашний прокол, пообщавшись с Вернером. Однако он вспомнил, каким пшиком закончилась его утренняя попытка без предупреждения нагрянуть к Анчевской, и решил договориться о встрече по телефону, который дал ему Пулавский.

Дойдя до ближайшего отделения милиции, Таратин связался с записанным номером. Сквозь треск до него донесся негромкий, спокойный и уверенный голос:

— Вернер у аппарата.

— Николай Францевич? Вас беспокоит младший лейтенант Таратин из МУРа.

Женя намеренно сделал паузу, но ответом на эту паузу было прежнее спокойствие:

— Слушаю вас.

— Я хочу спросить вас о Спиридоне Андрееве.

Таратин вновь взял паузу – ему была интересна первая реакция Вернера. Некоторое время ответа не было, но когда профессор заговорил, тон его не изменился, хотя голос будто бы стал тише. Впрочем, возможно, что дело было в связи.

— Полагаю, это не телефонный разговор.

— Я тоже так полагаю, профессор. Вы будете дома в ближайшие несколько часов?

— Боюсь, нет. У меня встреча, и я не знаю, когда освобожусь.

— А эту встречу никак нельзя отложить?

Таратина начинало изрядно раздражать то, что от него отмахивались, как от назойливой мухи, он к такому не привык.

— Боюсь, что нет. Человек, с которым я должен встретиться, очень занятой. И он очень не любит, когда что-то заставляет его менять расписание.

— Вы понимаете, что я могу вызвать вас повесткой?

— Но она ведь будет на завтрашнюю дату?

Женя даже на пару секунд отнял трубку от лица и бросил на нее взгляд, будто смотрел на самого Вернера.

— Ладно. В какое время вам удобно?

Таратин ожидал, что даже через медные провода и треск эфира услышит самодовольство в голосе Вернера, но тон профессора все еще оставался совершенно ровным:

— Завтра в любое время дня. После девяти утра, если позволите.

— Понял вас. До встречи.

Таратин повесил трубку, не став слушать прощание профессора. За последнее время он привык к тому, что его побаивались, и у Вернера были основания хотя бы для беспокойства – история с Андреевым была очень неприятной, но казалось, что профессору было на это полностью плевать. Женя вдруг понял, что ему нравилось то, что его побаивались, – это помогало в работе. И было приятно.

Остаток дня он провел бесполезно. Потравил байки и погонял чаи с милиционерами из того отделения, из которого звонил. Помог им по мелочи – за ухо привели малолетнего карманника. Одно слово «МУР» довело пацана до слез, и он сдал не только себя, но и всех, кого знал.

После этого Таратин гулял по городу, крутясь рядом с Институтом мозга. Это не имело особенного смысла – он даже не знал, как выглядела Анчевская. К вечеру подул довольно противный ветерок, поэтому к пяти часам Женя изрядно замерз. Он вернулся в Институт и завязал разговор с давешним вахтером. Тот оказался нормальным дядькой, просто Таратин с утра свалился на него слишком уж внезапно. Его звали Филипп Егорыч. Он был бы не против, чтобы его называли просто Егорычем, но образованная интеллигенция величала его по имени-отчеству и обращалась на «вы», что его почему-то раздражало. Женя понимающе кивал. В один момент Егорыч пихнул его в плечо и мотнул головой: