Дороже жизни - Георгий Кубанский Страница 104

— А что, если соревнование устроить, – вынырнул из темного угла куваксы Яша, – Дорофея с гостем? Кто кого переспит. Положим их на одну шкуру рядом и скажем: «Давайте! Кто больше?»

— За собой гляди, парень! – обиделся Дорофей. – Каждый должон спать досыта. Сколь душа его принимает…

До сознания Феди дошло, наконец, что его будят. Медленно приоткрыл он глаза, посмотрел на прикрепленные к жерди ходики и сел, не сгибая спины, как складной.

— Я проспал семь часов!

— Семь часов, – спокойно подтвердил Прохор Петрович и без всякой связи продолжал: – Мясо поджарилось. Позавтракаем, будем готовиться…

— Какое мясо!.. – перебил его Федя.

Он чувствовал себя преступником, невольным сообщником Сазонова и его темной компании. Проспать семь часов, когда друзья в опасности! Этого он никогда себе не простит. Федя торопливо поправил сбившуюся за ночь одежду и потянулся за рюкзаком.

— Постой! – Прохор Петрович положил на его плечо свою небольшую плотную руку. – Вчера ты пришел – еле на ногах стоял. Сколько придется нам с тобой пройти сегодня? Не знаешь. Я тоже не знаю. Потому мы и дали тебе отдохнуть. А теперь, – он показал на пылающий костер, – садись.

Федя посмотрел в резко очерченное, волевое лицо Прохора Петровича и понял: хозяин не приглашает, а требует, чтобы гость подкрепился перед дорогой.

Прохор Петрович достал из широких кожаных ножен сточенный чуть не до половины лезвия нож с рукояткой из оленьего рога. Придерживая кусок горячей оленины за кость, он отрезал от него длинные тонкие полоски. Остальные пастухи ели сосредоточенно и деловито, готовясь на весь день уйти в стадо.

Огорчение не испортило аппетита Феди. Жаренная на костре оленина оказалась очень вкусной – сочная, с острым привкусом дичины и еле ощутимым запахом дымка.

Прохор Петрович бросил обглоданную кость маленькой черной лайке и, вытирая руки о шкуру, сказал:

— Пока чай вскипит, будем помалу собираться.

Уложил он в заплечный мешок жареной оленины, соленых сигов и буханку ржаного хлеба. Потом забрался под скат куваксы. Достал завернутый в просмоленную кожу карабин и подсумок на три обоймы.

— Карабин? – удивился Федя. – Армейского образца!

— Советская власть доверяет саамам, – с достоинством ответил Прохор Петрович, протирая потемневшим от частого употребления кусочком замши затвор. – У каждого пастуха есть своя малокалиберная винтовка. А кое у кого и карабин.

— Мы пойдем вдвоем? – спросил Федя.

— Ничего, справимся и вдвоем, – ответил Прохор Петрович. – Ты сказал: Сазонов – милиционер. Не может милиционер заниматься худыми делами.

Федя понял: Прохор Петрович поверил далеко не всему. Участковый – и преступление! Это никак не укладывалось в сознании бригадира. Но внешний вид Феди, его искреннее волнение убедили Прохора Петровича в том, что в горах произошло что-то неладное. Есть в тундре неписаный, но свято соблюдаемый закон: отказать обратившемуся за помощью – тяжкое преступление, пятно на долгие годы. И Прохор Петрович скрепя сердце готовился оставить бригаду.

— Как же вы пойдете без собаки? – спросил Яша.

— Плохо без собаки, – согласился Прохор Петрович и объяснил Феде: – Моя Очка ощенилась. Пришлось оставить ее дома. – Он задумался, потом обратился к Яше: – Может, дашь мне свою Бойку?

— Дать-то можно… – Яша смущенно потер ладонью подбородок. – Только не пойдет моя Бойка с тобой. Не станет тебя слушать.