Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 105

— Давайте лучше проанализируем, что случилось: поезд от меня сбежал в Тамбов или это я сбежал от поезда, чтобы он меня не увез в Тамбов?

Увидев недоуменное лицо барменши, попросил минутку внимания.

— Хорошо. Допустим, это поезд сбежал от меня. Допустим! Ну и что теперь прикажете делать? Плакать? Неэффективно. Он если об этом и узнает, что маловероятно, все равно не вернется – ему на наши слезы наплевать. Бежать за ним вдогонку? Не догоним. Ругаться, что тихо объявили посадку по громкоговорящей связи? Нам скажут, что говорили громко, а не слышали мы потому, что связь у них тихо говорящая.

— Так что вы предлагаете?

— Я предлагаю подождать. Помяните мое слово – он еще вернется. Вот он постоит денек-другой на вокзале в Тамбове, увидит, как там несладко людям и поездам, и обязательно вернется. Вот тогда-то мы в него и сядем! Если, конечно, захотим.

Выслушав Романова, Таня восторженно покачала головой. Сказала, что вид у него пьяный-пьяный, а говорит лучше иного трезвого.

— Вот как, скажите, такое может быть? У меня муж, когда бутылку выжрет, выглядит будто трезвый, пока не заговорит, а как заговорит, пусть даже трезвый, думаешь, что выпил…

— Ну как-как? – задумался Романов. Почесал затылок и сказал, что пить надо с умом, а говорить с толком – тогда все остальное само собой приложится.

Романов пил до самого вечера, до того момента, когда и в помещении, и на улице стало одинаково темно. Убедившись в том, что освещение, куда ни погляди – хоть за окно на улицу, хоть за дверь в туалет, – тусклое, троекратно расцеловался с барменшей Таней, к тому времени тоже не совсем трезвой, и отправился домой пешком.

От горя, которое испытал при известии о смерти Нины, не осталось и следа. Стыдясь хорошего настроения, появившегося сразу после того, как выплакал слезы, Романов пытался отыскать в своей душе хотя бы каплю скорби и жалости к женщине, ставшей ему в последние дни родной и близкой. Однако, как ни старался, как ни скреб по сусекам – ни скорби, ни жалости в душе не было. А было море вины. За то, что он пьян, а она уже никогда не выпьет, за то, что он – мужчина в самом соку – жив, здоров, а она, та, которая помогла ему стать мужчиной, не жива и, если верить барменше Тане, редко когда была здорова.

Напевая строчку из песенки на стихи Поля Элюара «Я живой», Романов подошел к дому. У детской площадки, метрах в тридцати от своего подъезда, обернулся на сонный вороний крик и заметил приткнувшуюся к основанию высокой детской горки красную «Ауди», из выхлопной трубы которой клубился серый дымок. Обрадовавшись возможной встрече с розовощеким, он заплетающимся шагом подошел к автомобилю и постучал согнутым пальцем по передней левой дверке.

Тонированное стекло медленно опустилось. Романов нагнулся и увидел перед собой немолодого человека с лицом, испещренным глубокими морщинами.

Настроение у Романова упало. Стараясь как можно внятнее проговаривать каждое слово, он извинился за доставленное беспокойство и объяснил, что надеялся увидеть за рулем «Ауди» знакомого господина по фамилии Максимов.

— А может, и не Максимов, может, его как-то по-другому зовут. Впрочем, вы его все равно не знаете… В общем, прошу еще раз меня извинить. Я тут немного выпил и… И если вы не возражаете, я пойду. Хорошо?