Рецепты любви и убийства - Салли Эндрю Страница 108

Я кивнула и спросила:

— А камеры видеонаблюдения?

— Дорого. Дороже, чем консервы и рис.

Я вытерла тарелку последним кусочком тоста и отправила его в рот. Он начал убирать со стола, и я пришла ему на помощь, стала складывать посуду в раковину. Потом предложила ему последний кусок змеиного торта. От Канемайера, как и от торта, пахло медом.

— А вы? – спросил он.

Торт выглядел аппетитно, но на двоих не хватит.

— Я наелась.

— Я имею в виду, как прошел ваш день?

— Мой?

Мы снова сидели за столом. Он ел медовый торт пальцами. Его серо-голубые глаза смотрели на меня. Он был готов слушать.

Странное чувство, рядом сидит мужчина и хочет меня слушать.

Наверное, я всегда об этом мечтала, и вот оно здесь, а я не представляю, как быть дальше.

— От похорон меня мутит. Почему – сама не знаю.

— Я вас понимаю.

— Какая-то тяжесть, будто несу на себе покойника.

Канемайер кивнул. Я вспомнила, с каким печальным лицом он нес гроб.

— И кажется, что покойник не один, – сказала я. – Будто все его предшественники тоже здесь.

Он опустил взгляд на свою тарелку и прижал кончиками пальцев последние крошки. Они падали, но он упорно нажимал снова и снова.

По крыше веранды застучали первые капли дождя.

Глава шестьдесят третья

На следующее утро я встала раньше птиц и приготовила нам завтрак. С омлетом я не очень дружу, поэтому приготовила яйца-пашот – то, что моя мама называла «телячьими глазками», – в томатном соусе, с кусочками жареной говяжьей колбасы. Я испекла на скорую руку несколько сырников и сварила кастрюльку милипап. Канемайер сложил простыни на диване и помог мне вынести завтрак на улицу. К хлебу были масло и абрикосовый джем, а к кукурузной каше – молоко и сахар. И небольшая тарелочка с виноградом от Джона, черным и твердым.

Мы сидели на веранде и, завтракая, наблюдали, как краснеет Ройберг, а потом загораются вершины коричневых холмов. Аппетит появился, но сырника и яйца-пашот с колбасой мне вполне хватило. Покончив с едой и глядя на залитые солнцем холмы, я наблюдала, как ест Канемайер. Ему не мешало бы побриться, но усы были очень аккуратные. Он ел с удовольствием и уничтожил почти все, что лежало на столе. После горячего он медленно съел небольшую гроздь винограда, поглядывая на мой сад и на меня.

Птицы уже проснулись и перекликались, так что нужды в разговоре не было. Вскоре мы услышали, как машина сворачивает с шоссе и направляется ко мне.

— Это сержант Форстер, – сказал Канемайер, проверяя, нет ли крошек на усах.

— Вы вощите усы?

— Иногда. Только кончики, – сказал он. – Пчелиным воском.

Вот почему от него пахнет медом!

— Я, пожалуй, поеду, – сказал он.

— А старик в больнице… – начала было я, но покачала головой. – Не важно.

Я знала, что он не скажет, и не хотела портить нашу игру.

— Хорошего дня, – сказала я.

— Увидимся, – сказал он, вставая.

Он наклонился ко мне, от него пахло медом и корицей, и на миг мне показалось, что он на прощанье собирается меня поцеловать. Но, конечно, он наклонился, чтобы взять наши миски и тарелки, а потом отнес их на кухню. Игра была окончена.

— Я уберу, – сказала я. – Не беспокойтесь.

Я положила Форстеру оставшуюся кашу.

Канемайер уехал, а я стояла на траве, кормила курочек и слушала, как удаляется звук его машины.