Кто шепчет в темноте? - Джон Диксон Карр Страница 11

Ах, то жаркое лето!..

Когда сама вода в реке казалась загустевшей и тягучей на солнце, а с наступлением темноты начинали стрекотать хоры кузнечиков… Наверное, я никогда не забуду то лето.

Будучи девушкой деликатной, Фей Сетон не особенно увлекалась спортом, хотя истинной причиной было ее слабое сердце. Я рассказывал вам о каменном мосте и о разрушенной башне, которую использовали в качестве пляжной кабинки, когда отправлялись купаться. Она ходила купаться всего раз или два – высокая и стройная, рыжие волосы собраны в узел на затылке под резиновой шапочкой, изумительно! – когда Гарри Бруку удавалось ее уговорить. Он катал ее по реке на лодке, водил ее в кино слушать, как господа Лорел и Харди[6] изъясняются на безупречном французском, он гулял с ней в опасно романтичных рощах Эра и Луары.

Мне было очевидно, что Гарри непременно влюбится в нее. Как вы понимаете, не настолько быстро, как в том восхитительном повествовании Анатоля Франса: «Я вас люблю! Как вас зовут?» Однако это случилось достаточно быстро.

Одним июньским вечером Гарри пришел ко мне в номер в отеле «Гран-Монарх». С родителями он ни за что не стал бы говорить. Зато обрушил свое признание на меня: наверное, ему казалось, я сочувствую ему, потому что я в основном молча покуривал сигару. Я успел приохотить его к чтению наших великих романистов, развивая в нем утонченный вкус, и в какой-то степени, наверное, сыграл роль адвоката дьявола. Его родители были бы недовольны.

В тот вечер он поначалу лишь стоял у окна и вертел пузырек с чернилами на столе, пока не опрокинул его. Но в конце концов он выпалил то, о чем пришел говорить.

«Я от нее без ума, – сказал он. – Я просил ее выйти за меня замуж».

«И что же?» – осведомился я.

«Она не пойдет за меня!» – закричал Гарри, и мне на мгновение показалось, вполне серьезно, что он собирается выпрыгнуть в открытое окно.

Это меня изумило, ее отказ, я имею в виду, а не предполагаемое любовное отчаяние. Потому что я мог бы поклясться, что Фей Сетон не осталась равнодушной, ее тянуло к этому молодому человеку. Я мог бы поклясться в этом, насколько вообще мог расшифровать загадочное выражение ее лица, взгляд этих раскосых голубых глаз, которые не смотрят прямо на тебя, эту ее эфемерную, призрачную отстраненность.

«Может быть, вы как-то неуклюже подошли к делу?»

«Я ничего в этом не смыслю, – сказал Гарри, ударяя кулаком по столу, где до того опрокинул чернила. – Но вчера вечером мы с ней ходили гулять на реку. Там светила луна…»

«Понимаю».

«И я сказал Фей, что люблю ее. Я целовал ее губы и шею, – (ха! а вот это важно отметить!), – пока едва не лишился рассудка. Затем я просил ее выйти за меня. Она побелела, как привидение в лунном свете, и сказала: „Нет, нет, нет!“ – как будто я предложил ей что-то ужасное. А мигом позже она убежала от меня, скрылась в тени разрушенной башни.

Все время, пока я целовал ее, профессор Риго, Фей стояла окаменевшая, словно статуя. Признаюсь, мне от этого было не по себе. Пусть даже я понимал, что не ровня ей. В общем, я побежал за ней к башне через заросли травы и спросил: может быть, она любит другого? Она едва не ахнула и сказала: нет, конечно же нет. Я спросил: может быть, я ей не нравлюсь? И она призналась, что нравлюсь. Тогда я сказал, что не перестану надеяться. И я не перестану надеяться».