Марионетка - Николай Владимирович Андреев Страница 110

— Где ты стоишь?! – взорвался телефон истошным криком Малявина. – Быстро уходи оттуда, Вася, слышишь меня?! Быстро!

— Что случилось?

— Ты что, опять ничего не знаешь?! Сегодня Пират сбил однопалубный корабль Демиурга на поле Г9! А это как раз район кинотеатра «Водник»! Так что живо поворачивай направо и дуй ко мне! Живо, я тебя прошу!

Романов еще раз удивленно обернулся по сторонам. Увидев, что практически из каждого окна соседней девятиэтажки за ним наблюдают жильцы, широко улыбнулся и, вытянув руку, крикнул во весь голос:

— Надеюсь, дамы и господа, представление, свидетелями которого вы только что стали, вам понравилось? Но на этом, извините, всё! До следующих, так сказать, встреч! Да! И пожалуйста, не обижайтесь на меня за то, что я своим побегом лишу вас удовольствия лицезреть мое убийство! Ничего страшного! Возможно, с кем-то другим вам повезет значительно больше! Ну а теперь на этой оптимистичной ноте разрешите попрощаться с вами! Адьёс!

Стоя на месте, Романов дурашливо подпрыгнул и, приземлившись на одну ногу, сделал глубокий книксен. После чего развернулся и, вжав голову в плечи, побежал прочь от этого места.

«Ну почему? – спрашивал себя. – Почему мне выпало жить именно в это время и именно в этом городе?»

Увидев направляющийся к нему очередной милицейский патруль, он резко остановился. Повернул лицо в сторону длинного девятиэтажного здания и еще раз прокричал, тряся кулаком:

— Демиург-собака, слышишь меня? Ты прав! Мухосранск – вот настоящее название нашего города!

Выбросив в сердцах пакет с конфетами, Романов засунул руку во внутренний карман пиджака. Вынул паспорт и решительно направился навстречу вооруженным милиционерам.

* * *

— Ну почему, Никита? Почему мы с тобой не живем где-нибудь в цивилизованном Питере, не в Москве, не в каком-нибудь там Париже, наконец?

Малявин подлил себе в чашку кипятка из чайника и отрицательно замотал головой. Сказал, что поскольку в Европе русских не любят, то жить в каком-нибудь там Париже он категорически отказывается.

— Да, – немного подумав, согласился Романов. – В Европе никого, кроме себя, действительно не любят. А где тогда жить? В Америке?

— А вот в Америке можно! – оживился Малявин. – Там мы с тобой стали бы американцами, и европейцы после этого не любили бы нас только за глаза! А в глаза смотрели бы снизу вверх, как на человеков, с которыми лишний раз лучше не связываться.

— Нравится, когда на тебя смотрят снизу вверх?

— Мне – нет. Большинству людей – да.

— Да, но какому большинству? И каким людям? Таким, какие у нас выходят на улицы, когда должны убивать их начальников, и прячутся в норы, когда должны убивать их самих? Ты таких имеешь в виду?

Малявин сказал, что не видит, чем эти люди принципиально отличаются от остальных. И спросил: не думает ли он, Вася, что, случись нечто подобное где-нибудь в другом месте – в Европе или в Америке, – люди стали бы вести себя по-другому.

— Думаешь, они остались бы дома, когда им пообещали бесплатно показать убийство биг босса, и вышли бы на улицы, когда опасность грозила им самим? Черта с два! Люди везде одинаковы! И наши, скажу я тебе, в этом плане еще не самые плохие. Иные бы Демиургу с Пиратом записочки слали с подробной инструкцией: где, когда и в каком месте сподручнее замочить какого-нибудь трехпалубного шерифа, а наши – нет! Наши, сердобольные, при случае еще пожалеют, что убили начальника.