Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 111

— Аутодафе проси! – змеей зашипела обезьяна. – Аутодафе!

— Я все осознал. Все понял… Я больше не буду никуда ходить… нигде мелькать… тусоваться… Отпустите…

Не зная, что еще сказать, Романов развел руками.

— Обещаю… с этого дня буду вести совсем другую жизнь… праведную…

— Все вы так говорите, – желчно произнес медведь, – но только тогда, когда вам предоставляется последнее слово.

— Да-да-да, – закивала обезьяна. – Помните, как Третьяков тут катался по полу, кричал, что, если мы его отпустим, он весь город перевернет вверх дном, но найдет все то, что отказывался искать, когда служил в милиции?

— А Ребко клятвенно обещал ворованные деньги, которые хранил в тайнике, до последней копейки вернуть студентам, – добавил медведь.

— Да! Кстати! – воскликнула обезьяна. – Кто-нибудь выяснил, где находится тайник?

Все, кто находился в комнате, посмотрели на палача. Палач сперва энергично замотал головой из стороны в сторону, но, увидев, что ему никто не поверил и, судя по всему, не собирался верить, сверху вниз и снизу вверх.

— Так что ж ты молчишь?! – взревел медведь. – Заныкать хотел?

— Не успел сообщить.

— Что значит «не успел»?

— А вот то! Времени не нашел!

Палач переложил секиру из руки в руку. Сказал обиженным голосом о том, что они – прокуроры с адвокатами – хорошо устроились – отзаседали свое, положенное, и ушли дрыхнуть, в отличие от него, бедолаги, которому приходится подсудимых сперва казнить, потом развозить их вонючие тела по дальним и ближним весям.

У Романова от этих слов клещами схватило сердце. Пытаясь унять боль, он положил руку на грудь и чуть согнулся.

— Знаю я, как ты развозишь! – собирая бумажки со стола, ехидным голосом ответила обезьяна. – Бросишь мертвяков на улице где ни попадя, а потом живых девочек всю ночь укатываешь до полусмерти!

Сова ударила молотком по черной дощечке на столе. Сказала: «Хватит вам!» – и, дождавшись, когда все успокоились, кивнула в сторону Романова:

— Подсудимый, вам есть что еще сказать суду?

В эту минуту опять раздался все тот же странный звук. Тревожный, стонущий, он зародился там, где и раньше, – в дальнем от Романова углу комнаты, и медленно двигался в его направлении, становясь с каждой секундой все сильней. По телу пробежала дрожь. Романов закрыл уши, но звук беспрепятственно проник сквозь пальцы и зазвучал в голове, внося в нее дикую сумятицу и страх.

Подождав, когда звук смолкнет, сова повторила вопрос:

— Подсудимый, так вам есть что сказать суду? Или нет?

Проглатывая подступившую к горлу тошноту, Романов отрицательно покачал головой.

— Ну что ж… – Громко кряхтя, сова поднялась из-за стола. – Тогда слушайте вердикт суда… Прошу всех встать!

Она взяла со стола листок бумаги и громко, в полный голос, зачитала:

— Именем справедливости! Ознакомившись с материалами дела и выслушав все заинтересованные стороны, высший суд постановил: признать Романова Василия Сергеевича, одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения, виновным по всем статьям предъявленных ему обвинений и приговорить к высшей мере наказания – перерезыванию вен. Приговор обжалованию не подлежит и должен быть приведен в исполнение через десять часов с момента его оглашения. То есть… – сова поднесла левую руку к лицу, – сегодня в восемнадцать ноль-ноль… Прошу всех сесть!