За седьмой печатью - Евгения Якушина Страница 112

— Только не говорите мне, что вы способны увидеть во всем этом какую-то эстетику!

— Я не способен, а вот убийца – возможно.

С этими словами Руднев вошел в магазин Ираклия Семеновича Вершинина.

Магистр эзотерических наук встретил их как старых друзей.

— О! Господин Руднев! Господин Белецкий! Проходите! Мне есть что вам рассказать! – возбужденно приветствовал он вошедших, запирая дверь на ключ и вешая на нее табличку «Закрыто».

— Вам удалось разгадать шифр? – спросил Руднев.

— Да, – самодовольно заявил библиофил, – но, скорее всего, полученный мною результат не совсем отвечает вашим ожиданиям.

— То есть?

— Полученный в результате расшифровки текст – сам по себе загадка, – пояснил Ираклий Семенович.

Они прошли к одному из читательских столов, Руднев и Белецкий сели в предложенные кресла, и почтенный магистр эзотерических искусств, приосанившись и приняв лекторскую позу, принялся за объяснения.

— Как я и предполагал, это оказался один из классических средневековых шифров, широко используемый эзотериками семнадцатого века. Так называемый шифр Фоскари́. Он не так сложен, если знать его принцип, а главное, не требует ключа. Простота шифра компенсировалась иносказательностью зашифрованных им документов. Не зная контекста, практически невозможно разгадать заложенную в них суть.

— Так что там написано? – нетерпеливо спросил Дмитрий Николаевич.

— Извольте! – Вершинин нацепил очки и прочел свои записи, сделанные в изрядно потрепанной тетради:

Во главу угла узримши тремя ликами, возвестившими трех из четырех, и во их славу принявши покой. Сокровенную тайну, четвертым ликом возвещенную, ликующую и властвующую, почитай во втором углу, уготовившись к вечности, принявши ее одежды как свои, в третьем углу. Свитком станет храм, и отрекшись от сияния его и дав через страх, боль и гнев запечатлеть великий знак владыки на нем, открытый, но сокрытый для чуждых, в четвертом углу не устрашись. И в пятом углу войдешь в тишину будто на время, но воистину, войдя во врата, сохранив свой храм, подобно исходную силу дарящим, ожидавшим за седьмой печатью.

Руднев с Белецким растерянно переглянулись.

— И что, по-вашему, все это может значить? – разочарованно спросил Дмитрий Николаевич, в глубине души он очень надеялся, что расшифровка текста с алтаря приблизит их к разгадке убийств.

— Вы сильны в богословии, молодой человек? – Библиофил величественно снял очки, протер и снова водрузил на нос.

Руднев пожал плечами.

— По крайней мере, я учил Закон Божий в гимназии и церковное законоведение в университете.

— Отлично! Значит, об Откровении Иоанна Богослова представление имеете. Помните, с чего там все начинается?

— С послания семи церквям.

Вершинин замахал руками.

— Не до таких подробностей, Дмитрий Николаевич! Так сказать, в более обывательском представлении все начинается с семи печатей. Первые четыре из них – появление четырех всадников Апокалипсиса, про которых знают даже невежды. После этого страдальцы за веру облачаются в белые одежды – это пятая печать. Далее, после снятия шестой печати происходят всевозможные природные катаклизмы, а по ходу дела ангелы отмечают праведников, чтобы отделить их от грешников. Ну и, наконец, седьмая печать – «как бы на полчаса» наступает затишье перед последующими событиями. Так вот, мне кажется, что в вашем документе изложены те же самые события, но в какой-то странной интерпретации.