Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль Страница 120

Овечка и Рофутонин переглянулись. Затем Овечка кивнул.

Гэндацу вывернул сопло конфорки и перелил молоко из турки в супницу. Стены, что окружали его, были серыми и сырыми. Кроме непосредственно плиты и табурета, на котором стояла алюминиевая супница, ничего здесь и не было. Даже дверей.

Из соседней комнаты тянулся запах растительного масла и растворителя. Его перебивал сладковатый запах пенки, собравшейся у краев. Сняв ее, Гэндацу замер, пытаясь сообразить, как ее утилизировать.

Он вышел к остальным и остановился у разбитого окна. Не было сидушки, да что там – изрытый прямоугольниками пол состоял из голого бетона. Длинные черви-провода неподвижно притаились, прижавшись к стенкам. Окадзаки-сан сидел на собственной сложенной втрое кофте у дальней стены. В метре от него, в центре комнаты, сидела эта странная девушка – Гоюмэ.

О Гоюмэ Гэндацу почти ничего и не знал: ни она, ни Окадзаки болтливостью не отличались, на вопросы отвечали уклончиво, а то и вовсе цитировали всякие разные писания.

Никакого понятия о приличиях!

Рядом с девушкой стояла табуретка, а на ней раскинулась целая бардачная поляна красок. Перед ней располагался мольберт – он стоял спиной к Гэндацу. На уголках блестящего холста играли блики: они, преломляясь, проникали в комнату сквозь оконные трещины.

Гоюмэ не шевелилась. Окадзаки, казалось, дремал. Гэндацу прошел к низкому столику у стены. Опустил на него супницу. Ложки не было. Если так подумать, проще сказать, что у них было.

— Ну как, выходит? – спросил Гэндацу шепотом, не решаясь взглянуть на картину.

Гоюмэ не ответила ему, только цвета, которыми она сама была раскрашена, стали ярче.

— Что я тебе говорил насчет помощи? – не открывая глаз, пробормотал Окадзаки.

— Лучшая помощь – немешание, – уныло ответил Гэндацу. – Но я не понимаю…

Гоюмэ обернулась: ее лицо было мягким, круглым, и все же что-то в ее виде смущало Гэндацу. Будто верхний слой ее кожи состоял из прозрачного пластика с цветным срезом.

— Окадзаки-сан считает, что из-за моей природы я могу лишь отражать. – Бездонные, ангельские глаза смотрели Гэндацу прямо в душу. Рядом с ней и Окадзаки он ощущал себя крошечной лужей в бетонной выбоине – прямо возле океана.

— Поэтому ты?.. – начал Гэндацу.

— Она ищет собственный путь. – Окадзаки выпрямился и потянулся за супницей. – И пока она не научится отделять себя от тебя или меня, нам нужно быть ветром. Понимаешь?

Гэндацу открыл было рот; брови мученически изогнулись. Быть ветром? Это что еще должно значить?

— Когда я смогу перестать отражать, – улыбнулась Гоюмэ, – я смогу рисовать все, что захочу.

В щелях в бетонных перегородках зашуршали последние сверчки. Крошечная радуга поползла по оконной раме. Гэндацу смотрел на Гоюмэ, чуть прищурившись: так было всегда – чем ближе он подходил, тем красивее она становилась – больше напоминала его. Вот, значит, как. Всего лишь отражение.

Он кивнул и отступил на несколько шагов. Нельзя было сказать, что он понял до конца – скорее рассудил со своего опыта. Отпускать то красивое, что встречалось в ее существе, было немного жаль, что уж лукавить, но он никогда не стремился привлечься блестящими фальшивками; не планировал нарушать этот принцип и впредь. Ему по душе были оригинальные выпуски. Если вы понимаете.