Над темной водой - Алексей Макеев,Николай Леонов Страница 125

— Сиди спокойно, — строго сказал Крячко. — Никто не говорит, что ты уже виновен. Идет расследование. Твоя задача — отвечать на вопросы честно. Понятно?

Пономарев кивнул, сглотнув. Он пытался взять себя в руки, но тремор в руках не проходил.

— Расскажи, что ты делал в день смерти Верещагина. Подробно, с утра. — Крячко откинулся на спинку стула, приняв позу слушателя.

— Я… я в тот день был на работе. Утром, с восьми. Мы готовились к банкету, вечером была предзаказная группа, пятнадцать человек. Я отвечал за холодные закуски. Весь день был на кухне, — Пономарев говорил быстро, сбивчиво, как будто репетировал эту речь про себя много раз.

— Все время? Не отлучался?

— Ну как… отлучался, конечно. В туалет, перекур… Но ненадолго. Все меня видели. Спросите у кого угодно! У грузчиков, у других поваров…

— А в подсобку для мойщиков, где находится твой шкафчик, ты заходил? — Крячко задал вопрос ровным тоном, но Гуров заметил, как у Пономарева дрогнула нижняя губа.

— Заходил. Утром, переодевался. И вечером, часов в семь, чтобы забрать свою бутылку воды. Она там стояла, в шкафчике. Больше не заходил. Честно!

— И в семь вечера ты ничего необычного в шкафчике не заметил?

— Нет! Я просто открыл, взял воду и ушел. Все было как обычно.

— А что насчет медицинской карты Олега Верещагина? Ты ее когда-нибудь видел до того, как ее нашли у тебя? — Крячко перешел к сути.

— Никогда! Откуда мне ее видеть? Шеф лечился в какой-то дорогой частной клинике, это все знали, но карты я не видел. Зачем она мне? Я даже не знал, чем конкретно он болел! — Пономарев замотал головой так энергично, что волосы упали ему на лоб.

— А блендер? Твой блендер?

— Это не мой блендер! — Голос Пономарева сорвался на крик. Он вскочил, но тут же, поймав строгий взгляд Крячко, снова рухнул на стул. — У меня дома есть старый блендер, да. Но тот, что нашли… я его первый раз вижу. Он новенький, дорогой. У меня таких денег нет.

Гуров наблюдал за ним не отрываясь. Реакция Пономарева была неискусной, слишком природной. Это был не страх разоблаченного убийцы, который боится проговориться. Это был страх невиновного, попавшего в жернова системы, которая вот-вот раздавит его. Его жесты были хаотичными, эмоции переливались через край — отчаяние, растерянность, даже злость. Но не было той расчетливой сдержанности, которую обычно демонстрируют готовившиеся к допросу преступники. Он не пытался выстроить идеальную линию защиты. Он просто кричал о своей невиновности, как раненый. Крячко, опытный оперативник, тоже видел это. Гуров заметил, как взгляд напарника стал чуть менее жестким, а в уголках губ появилась едва заметная ниточка сомнения. Не в словах Пономарева, а в самой картине, которая не складывалась. Убийца-химик, способный создать «Эпсилон-12», и этот растерянный, эмоциональный парень — они не уживались в одном человеке. Это был разрыв шаблона. И Крячко этот разрыв фиксировал.

— Успокойся, — сказал Крячко. — Сейчас проверим твое алиби. Ты сказал, тебя видели. Конкретно кто и когда?

Пономарев, тяжело дыша, стал перечислять: грузчик Семен, который принимал утром овощи, повар Игорь, с которым они вместе резали салаты, официантка Аня, которая забегала на кухню за льдом… Он сыпал именами, деталями, временем. Слишком много деталей для лжи. Ложь обычно лаконичнее.