Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 134

Увидев подошедшего к ним Коновалова, Малявин торопливо добавил:

— Надеюсь, Борис Сергеевич, к моменту, когда передача будет готова, вы мне назовете имя преступника.

Коновалов усмехнулся. Поставив перед Малявиным пустую рюмку, показал пальцем на бутылку водки, дескать, не сиди – работай, и спросил, какой преступник ему надобен: шатен? блондин? лысый?

— Телегеничный? Или вам всякий разный подойдет?

— Мне бы кого-нибудь из труппы театра, если можно.

— Почему именно из театра?

— А мы их сегодня во время похорон сняли – скопом и поодиночке. Вы мне его имя на ушко шепнете, я потом все как надо смонтирую и покажу убийцу так, будто мы, телевизионщики, в отличие от бестолковой милиции, еще с похорон знали, кто он.

— Договорились.

Коновалов поднял над столом рюмку с водкой. Посмотрел по сторонам – не слышит ли кто его из рядом сидящих актеров – и предложил выпить за здоровье ныне живущих.

Выпив и закусив, спросил Малявина, для чего он снимал похороны.

— Вам что, Никита Иванович, простите за интимный вопрос, снимать больше некого?

— Почему некого? – обиделся тот. – А впрочем, вы, Борис Сергеевич, как всегда, правы, снимать стало действительно некого, да и, что там говорить, нечего – измельчала ныне криминальная среда. Да… А что касается похорон, то любой телерассказ об убийстве эффектнее всего начинать с показа горя, какое принесла родным и близким гибель главного героя… Я правильно говорю? – Малявин толкнул локтем Романова. – Чего молчишь?

Проглотив последний кусочек пирожка с рыбой, Романов вытер салфеткой губы. Сказал: эффектнее не значит эффективнее, а тем более лучше.

— Впрочем, – тут же добавил он, – могу и ошибиться – в рассказах об убийствах я не мастак.

— Ну да, – усмехнулся Малявин. – Ты у нас мастак по сказкам с хеппи-эндом. Все, значит, вокруг померли, и только наш Василий-молодец после того, как его казнили, один во всем царстве остался жить-поживать да добра наживать.

Романов застыл с салфеткой в руке.

— Не понял, – положил ее на стол. – Ты это что? Хочешь сказать: я все выдумал?

— Не знаю. Но если в рассказах о смерти ты, по твоим собственным словам, не являешься мастаком, то по закону диалектики должен являться мастаком в каких-то других жанрах. – Малявин повернулся к Коновалову. – Не так ли?

Испугавшись того, что за диспутом о жанрах, не дай бог, последует ссора с дракой, как это часто случается с находящимися в нетрезвом состоянии творческими людьми, Коновалов сказал решительное: нет.

— Во-первых, Василий Сергеевич, насколько я знаю, никогда не врет. А во-вторых, шесть дней назад, когда его похитили, в театре давали Островского «Бедность не порок» – единственный спектакль в репертуаре театра, в котором оба Максимовых – и старший, и младший – участия не принимали… Догадываетесь, о чем я?

Романов догадался. Всплеснув руками, он воскликнул: «Так вы все-таки проверяли мои слова!» и под довольное хихиканье Малявина укоризненно покачал головой.

— Ай-яй-яй, Борис Сергеевич, как вам не стыдно, а еще друг называетесь! Скажите, а вы вообще хоть кому-нибудь верите? Ну, там, жене, например, или экстрасенсам?

— Жене?! – выпучил глаза Коновалов. – Да вы что, батенька? Бог с вами. Конечно, нет! Если б верил, представляю, что б с ней сейчас стало. Нет-нет, у меня с этим строго.