«Я – 11-17…». Ленинградская зима - Василий Ардаматский Страница 144

Подобравшись к дороге, они легли в снег, сняли маскхалаты и закопали их. Потом минут пятнадцать наблюдали за дорогой. Никакого движения не было.

— Выходим спокойно, не торопясь, как у себя дома, – сказал Сеньковский, вставая. Он отряхнул с себя снег и, не оглянувшись на Есипова, пошел.

В кювете на боку лежала разбитая автомашина. С одной стороны на нее намело сугроб, а с подветренной образовалась снежная пещера. Здесь они в последний раз присели на корточки и, убедившись еще раз, что дорога безлюдна, вышли. И тотчас услышали:

— Руки вверх!

На другой стороне дороги стояли двое с автоматами.

Сеньковский сунул руку за пазуху, но короткая очередь из автомата подрезала ему ноги, и он, матерно ругаясь, повалился на дорогу. Есипов отпрыгнул в снег и бросился бежать, но натолкнулся на солдата; тот резким ударом в подбородок сшиб его с ног, сел ему на спину и выкрутил руки. Есипова вытащили на дорогу, где лежал и стонал его проводник.

— Куда его? – спросил молоденький лейтенант в длинной шинели.

— В ногу, ниже колена, – ответил кто-то, сидевший на корточках возле проводника.

— Я б его не тронул, но он в карман полез, а там у него, товарищ лейтенант, лимонка была, – будто оправдываясь, сказал кто-то стоявший поодаль.

— Глаз у тебя, Казанцев, острый, гранату под полой разглядел. Молодец. А тронул ты его по-божески, мог бы и насмерть, никто бы не взыскал.

— Вы же сами говорили – живьем брать…

— Молодец, Казанцев…

Подъехала полуторка. Есипова посадили в кузов, спиной к шоферской кабине, рядом с ним устроился солдат Казанцев. Сеньковского положили на брезент, и возле него тоже сел солдат. Лейтенант крикнул: «Поехали!» – и уже на ходу вскочил в кабину.

Есипова допрашивали этой же ночью в особом отделе армии, который размещался в подвальном этаже жилого дома. Низкорослый лобастый майор, поднятый с постели, был в мятой, нескладной гимнастерке и меховом жилете, который не сходился у него на груди и животе, волосы его торчали клочьями, он жутко хотел спать, и ему стоило усилий сосредоточиться.

— Скажите, пожалуйста, вашу настоящую фамилию, имя и отчество, – в третий раз вежливо попросил майор.

— Кроме того, что вы узнали из моих документов, я ничего не скажу.

Майор начал писать, его меховая жилетка взъехала ему на затылок, и он сердито ее одернул. Переписав данные с документа, он отодвинул бумаги:

— Может, поговорим просто так?

Есипов пристально, не моргая, смотрел на майора:

— Можете приступать, но учтите, что я не из тех, кто меняет убеждения от мордобития или еще от чего-нибудь в этом роде.

Майор мотнул головой, и из глаз его окончательно исчезло сонное выражение.

— Расскажите, каковы ваши убеждения? – сказал он и сразу спросил: – Или они тоже не подлежат огласке?

Есипов медленно повернул голову.

— Извольте. Я считаю вашу революцию и вашу власть преступным насилием над Россией и русским народом, – ответил он.

— И уверены, что Гитлер вернет России царя-батюшку?

— Царя не обязательно, – флегматично возразил Есипов. – От монархии как формы государственного правления человечество ушло вперед.

— Ну что ж, от монархии вы отреклись, это уже кое-что… – устало сказал майор. – А там недалеко и до признания Советской власти.

Есипов молчал, только на его бесстрастном лице подрагивал бугорок под глазом.