«Я – 11-17…». Ленинградская зима - Василий Ардаматский Страница 151

— А девочек нечего оплакивать. Голода у них нет, войны нет, значит, все в порядке.

— Ты всегда к ним с прохладцей был… – начала мать свою старую обиду. – Тебе все сына надо было, а дочки тебе не с руки. Знаю я тебя. Не первый год.

Глаза у отца были закрыты, только чуть подрагивали мохнатые брови, а рот чуть улыбался – он своего достиг.

Дмитрий смотрел на них, пил чай, слушал, как они препираются, не мог сдержать улыбки и боялся, что это может снова рассердить мать.

Она с сердитым видом держала высокую чашку отца около его рта, а он, прикрыв глаза, прихлебывал чай и, вынув руку из-под одеяла, тихонько гладил руку жены.

Дмитрий вдруг с какой-то пронзительной остротой почувствовал, как он любит их, как они ему дороги, как ему больно видеть их похудевшими, усталыми, пришибленными. Глаза матери, голубые, в сеточке морщин, под пушистым венчиком ресниц, сейчас были влажные, глубоко запавшие, и было в них что-то незнакомое. «Война, конечно, война», – подумал Дмитрий. Она была во всем, что стало теперь их жизнью, – в обледенелом окне, слезившемся от тепла, в щелканье метронома по радио, в том, что они снова и снова, как о чем-то необыкновенном, говорили о еде.

— С чаем-то что вышло… – рассказывала мать. – Перед самой войной Лиза была у нас и сказала: положи в белье пачку чая для аромата. А прошлый раз стала простыню доставать, гляжу: пачка.

И она счастливо смеялась.

— Что-то, братцы, холодает, – сказал отец.

Мать бросилась на кухню:

— Вот дура, о деле забыла… Главный жар проворонила, – слышался оттуда сердитый голос.

— Ну, как? – спросил отец.

— Нормально… – ответил Дима.

— Ловите врагов-то?

— Конечно, ловим. Вот вчера взяли одного. Сволочь такая – печати негде ставить…

— У нас на заводе тоже давеча ночью ракетчика поймали. Оказалось, это Степан Кузовлев – член партии с семнадцатого года.

— Да брось ты!

— У него кресало для прикурки сделано из кремня величиной с кулак и било такое же. Он стоял на дежурстве возле забора и прикуривал, вот его и схватили.

— Ну, дела… – смеялся Дмитрий.

— Поди-ка помоги матери, – вдруг обеспокоенно сказал отец.

Мать стояла и смотрела в замерзшее окно, будто видела что-то сквозь лед, плечи ее вздрагивали. Дима обнял ее сзади и прижался плечом к ее спине.

— Ничего… ничего… ничего, – повторяла она тихо.

— Конечно, ничего, мамуля… – так же тихо шептал он ей в самое ухо.

— Ночевать-то дома будешь? – спросила она. – Тогда ложись, вставать ведь рано…

Рано утром, когда над осажденным городом еще не рассеялась ночь, Гладышев вышел из дома. Было очень знобко, и он шагал быстрым, энергичным шагом. Город затопила туманная мгла, хотя мороз, кажется, сдал. Из серой мути навстречу Дмитрию выплывали один за другим дома и тут же снова исчезали во мгле за его спиной. Казалось, улице не будет конца…

Дмитрий вышел на Старо-Невский и увидел, как от ворот, где он вчера оставил мертвую женщину, отъехал грузовик, а на тротуаре остались две женщины и ребенок, который кричал на всю улицу. Женщины о чем-то спорили. Гладышев пошел быстрее и через несколько минут был около них. Девочка перестала кричать и тихо выла без слез, глазенки ее смотрели неподвижно, как стеклянные.

— Бюрократы проклятые, – жаловалась женщина с изможденным, темным лицом. – Приезжали из бытовки, мать-покойницу забрали, а девочку оставили. Куда мы ее денем? Кто ее кормить будет?