Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 152

— Похоже на то, что ваш Игорь Дмитриевич убийца, – сказал Малявин.

Сложив ладошки у груди, Величкина горячо возразила:

— Этого не может быть! Мы же сами, своими глазами, видели, что Игорь Дмитриевич держал спичку в тот момент, когда убивали Пашу.

— В тот момент Пашу еще никто не убивал, – буркнул Романов. – В тот момент он декламировал чьи-то стихи. Точнее, продолжил декламировать после того, как их продекламировал ваш Игорь Дмитриевич. Вот, смотрите… – Он вынул из кармана записную книжку Самородова, раскрыл ее и прочел: – «Посвящение Н.Р. Мне больно, больно. Дрожь в руках. Темно в глазах, и стынет воля. За что мне, Бог, такая доля – из праха превратиться в прах…» Слышали? – сказал он, подняв указательный палец к потолку. – Из праха превратиться в прах! Те же самые слова вчера за столом произнес Самородов. А вот что дальше, слушайте… «Мне больно, больно, что со мной…» Помните эту фразу из уст якобы умирающего Павла? «В моей груди не сердце плачет, в моей груди меж ребер скачет облитый кровью шар земной. Ты обрекла меня на смерть, ты душу вынула из тела, а свет в конце тоннеля белый, и мне к нему еще лететь».

— Дайте! – Величкина вырвала из рук Романова записную книжку. Повертела ее, желая убедиться в том, что она принадлежит Самородову, и молча прочитала стихотворение. Потом так же молча вернула и, закрыв ладонями лицо, заплакала.

— Это что ж получается, – спросил Петр Ефимович. – Выходит, в тот момент они играли в стихи?

Романов согласно кивнул:

— Да. Сначала Самородов как бы невзначай обронил: «Из праха превратиться в прах». Потом Мишуков, обрадовавшись тому, что может блеснуть эрудицией, продолжил: «Мне больно, больно, что со мной?» – причем сделал это, как и полагается профессиональному актеру, с изрядной долей артистизма. Потом Самородов, воспользовавшись суматохой, которую сам же и вызвал, убил его в темноте.

— Но зачем?! – закричала Величкина.

— Затем что он убийца! – ответил Малявин. – Позавчера он лишил жизни Максимовых, теперь вот и до Мишукова добрался.

— Это все, Василий Сергеевич, из-за вас! – закричала Величкина.

Романов усмехнулся:

— Что вы говорите.

— Да-да, из-за вас! Это ведь вы написали эти дурацкие, эти пошлые стихи!

— Я?!

— Да! Вот же запись под стихотворением, видите… – Она снова вырвала из рук Романова записную книжку Самородова, открыла ее и прочитала: – Вася Романов. Август одна тысяча девятьсот семьдесят четвертый год. Деревня Зверёвка… Ну?

Романов почесал затылок.

— А я и не заметил, – сказал он. – Надо же.

— Да ты вообще лох! – засмеялся Малявин. – А стихи твои – как вострый нож…

Подняв голову, Коновалов прошипел: «Тихо там!» Прислушался к доносящимся из коридора звукам и махнул Романову с Максимовой рукой.

— А ну-ка, пошли за мной.

Он достал из-под пиджака пистолет. Поднял его стволом вверх и направился в конец коридора.

С первого этажа они спустились по деревянной лестнице в подвал.

— Что здесь? – прошептал Коновалов.

Справа шла длинная глухая стена, слева на равном удалении друг от друга виднелись в тусклом свете висевшей на шнуре голой лампочки три закрытые двери.

— Здесь, – Максимова показала пальцем на первую из них, – был когда-то склад. Что сейчас, не скажу, не знаю… Здесь, – показала на вторую, – мастерская. А здесь, – кивнула в сторону третьей, – раньше, до развода, стояла стиральная машинка. Я там стирала.