Инженер смерти - Валерий Шарапов Страница 16

Когда за газовиком закрылась дверь, Никитин повернулся к Ивану.

— Он нас вычислил, — сказал тихо. — Этот худой. Наверняка стоял под дверями и слушал, как мы тут орали про милицию. Теперь ищи-свищи его.

Иван выдохнул, присел на край табурета и начал постукивать ногтем по стеклу сахарницы — методично, как метроном.

— Значит, будет новый ход, — бросил он.

— Будет, — пообещал Никитин. — И быстрее, чем нам хочется.

Кочкин тотчас вскочил с табурета:

— Товарищ майор, ваша жена!!

— Спокойно, сержант. — Никитин хлопнул коллегу по плечу. — Я предусмотрел. Она уже в безопасности, а библиотека закрыта на санитарный день.

Из окна донеслась мелодия. Во дворе крутили патефон — «Синий платочек», — и звуки песни залетали в распахнутые окна. Мальчишка переминался с ноги на ногу, глядя на Ивана и его хромого приятеля. Самое интересное уже закончилось.

— Дядь Вань, пойду я… — сказал он. — Мальчишки в футбол начинают…

— Ты молодчина, Ленька! — похвалил Кочкин. — С меня мороженое, как обещал.

— Да, молодчина, — невесело поддержал Никитин. — В отличие от нас.

Глава 8. Муха-цокотуха

Гроза накатила на Москву ближе к вечеру — тяжелая, сильная, с протяжными раскатами грома, которые сотрясали стекла в окнах коммуналки на Сретенке. Молнии вспыхивали над крышами, высвечивая дворы с покосившимися сараями и развешанным бельем, которое хозяйки не успели снять. Дождь бил по подоконникам частыми отрывистыми ударами, будто кто-то торопливо стучал костяшками пальцев, требуя впустить. В комнате Никитиных пахло детским мылом — Варя только что искупала Машу в тазу, и девочка теперь лежала в колыбельке, посапывая во сне, свернувшись калачиком под легким одеяльцем.

Аркадий стоял у окна, глядя на разбухшие от ливня тополя во дворе, и пальцы его крепко сжимали подоконник — не от злости, а от той смутной тревоги, что копилась в груди с самого утра, когда он понял: худой мужчина, который искал томик Гёте, оказался осторожнее и хитрее, чем ожидалось. И что он теперь предпримет — можно было только вообразить, но эти придуманные фантазией сцены были одна страшнее другой.

Варя сидела за столом, сшивая последний костюм для завтрашнего спектакля — яркие крылья для мухи, склеенные из бумаги и картона. Гром шарахнул снова, заглушая все, и Аркадий обернулся к жене. Голос его прозвучал резче, чем хотелось:

— Завтра берешь отпуск. Уезжаешь из Москвы.

Варя подняла голову, игла замерла в воздухе. Вспышка стихии озарила ее лицо — молодое, усталое, с той упрямой складкой у губ, что появлялась, когда она не собиралась сдаваться.

— Аркаша, завтра у меня спектакль «Муха-Цокотуха». Месяц готовили с детьми, репетировали, костюмы клеили по вечерам. Если отменю — для них это будет просто трагедия…

— А для меня будет трагедия, если с тобой что-то случится! — перебил он, и голос сел на низкую ноту, ту, что бывала только в самые тяжелые минуты жизни. — Этот Коптильщик и его команда теперь знают, что ты хотела завести их в засаду. Ты дала адрес, заведомо зная, что там сидят милиционеры. Они будут мстить.

Она отложила иглу, провела ладонью по крыльям мухи, разглаживая складку на бумаге. Где-то в коридоре хлопнула дверь — сосед вернулся со смены, и его шаги простучали по линолеуму, удаляясь в сторону кухни. Гроза продолжала бушевать, капли били по стеклу мелкой дробью.