Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 161

— Василий Сергеевич! Здравствуйте, дорогой мой! – воскликнул он, раскрывая объятья. – Ну, наконец-то! А я уж думал, умру, так вас и не увижу! Семь лет ждал! Не устали? А это кто с вами? Неужели Игорь? Боже мой, какая радость!

Старичок говорил и двигался так быстро, что у Романова на миг закружилась голова. Он дал обнять себя, потискать, после чего робко поинтересовался, с кем имеет дело.

— Как с кем? – опешил старичок. – Постойте-постойте, разве Евдокия Никитишна ничего не написала про меня?

Романов ответил: нет. Потом вспомнил, что перед самой смертью бабушки какие-то письма приходили на старый родительский адрес, но новые жильцы – люди неаккуратные и, по-видимому, сильно пьющие – теряли их раньше, чем успели сообщить о поступившей почте.

Сказал:

— Бабушка вроде писала папе, но тот тогда сильно болел, поэтому мог и не прочесть.

Старичок горестно закивал.

— Да-да-да, я слышал. Примите мои искрение соболезнования. Лишиться бабушки и отца. Какое горе… Ну да ладно, все мы когда-нибудь да покинем этот лучший из миров. Скажите, как вы доехали? Или это я уже спрашивал?

— Спасибо, – ответил Романов. – Хорошо доехали, все нормально.

— Вот и славненько. Дороги, конечно, у нас не ахти какие, но это еще ничего, в остальную пору они и того хуже… Да вы входите в избу-то, не стойте, чего стоять? Я вот сейчас стол накрою, обедом угощу. У меня все свое с огорода. Баньку истопить?

Романов вопросительно посмотрел на Игоря. Игорь недовольно поморщился, и Романов сказал:

— Спасибо, нет. Если можно, как-нибудь в другой раз.

— Отчего ж нельзя? У меня все готово: и вода натаскана, и дрова в топке уложены, осталось только спичку поднести… Ну да идемте, идемте. А не то, не дай бог, люди увидят, как мы тут перетаптываемся, подумают, чего доброго, будто я вас к себе не впускаю.

Старичок выхватил из рук Романова рюкзак с палаткой. Взвалил на горб и потащил к дому.

В доме все было по-другому, не так, как раньше. В первой комнате, там, где стояла печь, служившая многим поколениям Романовых столовой и кухней, на стенах висели украшенные желтой фурнитурой шкафчики из темного дерева, напротив окна стоял стол из дубового массива, рядом – два стула, холодильник, электроплита. Во второй комнате – отреставрированная бабушкина кровать, встроенный шкаф, сундук, на котором стоял музыкальный проигрыватель Sony, круглый полированный стол и четыре изящных, совсем не деревенских стула.

— Входите, входите, – сказал старичок, бросая рюкзак на пол, – не стесняйтесь, хозяева здесь вы, не я… Да, забыл представиться, вы ж письмо Евдокии Никитишны с моими верительными грамотами не получили. Борис Аркадьевич. Пенсионер. Бывший врач-рентгенолог.

— Очень приятно, – пожал его руку Романов. – Василий Сергеевич. Поэт.

Борис Аркадьевич рассмеялся. Лицо его расплылось и на какую-то секунду озарилось озорной мальчишеской улыбкой.

— А я все про вас знаю. Вот смотрите! – Он протянул руку по направлению к стенду с фотографиями, висевшему в простенке между окнами. – Тут и вы есть, и ваш покойный батюшка Сергей Павлович, и Игорь, правда, совсем еще маленький, ну и конечно, сама Евдокия Никитишна, царство ей небесное.

Они подошли поближе. С черно-белой фотографии на них пристально, с затаенной обидой на то, что все, кого она так любила, забыли о ней при жизни и редко поминали по смерти, смотрела строгая старуха в черном платке.