Лондонский матч - Лен Дейтон Страница 173

— Могу себе представить, – сказал я.

Меня несколько смутила глубина чувств Вернера, и я только добавил:

— Да, это странный город.

— Тебе когда-нибудь не хватает его?

— Берлина? Да, иногда, – признался я.

— Это поразительный город. Я живу там всю свою жизнь и все еще открываю для себя вещи, которые просто меня поражают. Если бы мой отец прожил немного подольше… Я бы не смог жить больше нигде, – сказал Вернер.

Для него и для меня Берлин представлял некоторую часть жизни наших отцов, и мы это хотели узнать получше.

— Тогда почему ты всегда говоришь об отставке, чтобы пожить где-нибудь под солнцем?

— Потому что Зена так хочет, Берни. Она постоянно говорит о жизни в теплом и солнечном краю. Когда-нибудь придется что-то делать. Ради Зены я смог бы расстаться с этим городом.

— Ты говоришь о букете, а помнишь день, когда мы решили проследить, куда ходил Черный Петер?

— Я не знаю, кто был тогда больше испуган, он или мы, – сказал Вернер.

— Мы, – ответил я. – Помнишь, как он помчался на своем велосипеде, все время оглядываясь?

— Я представляю, сколько он заплатил за тот большой букет цветов!

— По меньшей мере недельный заработок, – сказал я. – А ты знал, что это было еврейское кладбище?

— А ты?

— В то время нет.

— Каждый еврей это знает.

Как же я мог забыть, что отец Вернера – еврей, пережил нацистский режим, роя могилы на еврейском кладбище, то есть выполняя работу, которая была запрещена для «арийцев».

— Там были старые еврейские дома и еврейская школа. Гроссе-Гамбургерштрассе была сердцем старого берлинского еврейского района много сотен лет.

— Да, я помню старые еврейские дома. Там содержались берлинские евреи прежде, чем их выслали на Восток.

— Странно, что они выбрали для этого такое людное место, – сказал Вернер. – В других городах евреев сгоняли на запасные железнодорожные станции или заброшенные фабричные площадки. А здесь это было почти в центре города, в двух шагах от Унтерден-Линден. Из близлежащих жилых домов и офисов можно было видеть, как их собирали и грузили.

— Я помню, как он прислонил велосипед к воротам, а ты сказал, что Черный Петер не может быть евреем, потому что он служил в армии.

— И мы увидели, что могилы помечены крестами, – сказал Вернер. – Их, наверное, было около двух сотен.

— По тому, как он положил цветы на могилу, я понял, что там кто-то из его близких. Он стал на колени у могилы и произнес молитву. Он знал, что мы за ним наблюдаем.

— Когда он перекрестился, я понял, что он не еврей, – сказал Вернер. – Но я все еще не мог понять, что происходит. Кто мог себе представить, что они похоронят этих эсэсовцев на еврейском кладбище?

— Тела были с поля битвы возле станции S-бана[1] Борзе. Как только закончились бои, первым распоряжением командования Красной Армии было похоронить убитых. А старое еврейское кладбище на Гроссе-Гамбургерштрассе оказалось ближе всех.

— Русские боялись тифа, – сказал Вернер.

— Но если это кладбище было очень старым, там не оставалось свободных мест, сплошные могилы, – сказал я.

— В 1943 году все могилы были разорены. Берлин был объявлен свободным от евреев. С тех пор это кладбище пустовало до конца боев.

— Когда он тебя схватил, я думал, что он тебя убьет…

Он спрятался за кустом и схватил Вернера, когда мы уходили.