Что скрывает прилив - Сара Крауч Страница 18

Читто обернулся к Элайдже, темные глаза блуждали по лицу.

– Дружок, нельзя же вечно тут прятаться, – тихо сказал он.

– В каком смысле?

– Я не знаю, почему ты прибежал домой, поджав хвост. Но что бы тебя к нам ни привело, знай: тут тебя примут с распростертыми объятиями и вопросов задавать не станут. Ты вырос в этих краях. Через пару дней будет салют, приходи посмотреть. Теперь его запускают на пристани. Над водой фейерверк выглядит невероятно.

Повисла короткая пауза.

– Я подумаю.

– Подумай-подумай. О работе в мастерской тоже подумай, лишние руки всегда пригодятся.

Элайджа проводил Читто до машины и помахал ему вслед. Пикап уже скрылся за поворотом, а он все стоял, рассеянно глядя на дорогу. Читто прав. Тело еще может протянуть на яйцах, дичи и зелени с огорода, но станет ли отцовское собрание книжек Луиса Ламура[2]достойной пищей для ума? Если рядом не будет ни одного собеседника, ни одной живой души, Элайджу вполне может постичь отцовская участь; в конечном счете он, вслед за отцом, начнет прикладываться к бутылке, а то и к чему похуже, пытаясь заполнить образовавшуюся пустоту.

Элайджа прошел мимо курятника в покосившийся сарайчик. Перешагнув через грабли и старые мешки с землей, он остановился у груды пыльной черепицы. Захватив столько осколков, сколько мог унести, Элайджа вышел во двор и остановился у лестницы, прислоненной к стене дома. Зажал черепицу под мышками, вскарабкался наверх, спустился и через пару минут, набив рот гвоздями и сжимая в руке молоток, вновь полез на крышу.

Последние утренние облака рассеялись, послеполуденное солнце обжигало спину Элайджи, пока он неустанно стучал молотком, латая щели в ветхой кровле. Ему надоело подставлять кастрюли, когда идет дождь. В одной только спальне было три трещины, через которые сочилась вода, и звонкие капли барабанили по жестяному дну, мешая ему спать.

Элайджа осторожно ползал по крыше, нащупывая податливые участки – верный признак плесени или гнили. В некоторых местах ветер почти начисто смел кровлю, и через зияющие проплешины виднелись стропильные балки. Он дважды возвращался в сарай за новой черепицей, и к тому времени, когда он спустился с крыши, в воздухе сгустились лиловые сумерки, тело ломило, а от жары слегка лихорадило.

Элайджа разогрел на плите банку чили и, усевшись на крыльце, умял ее в компании сверчков. Очень скоро воцарилась темнота. За хижиной высились черные деревья. В тысячный раз Элайджа повторил про себя, что он один, но не одинок, – таков был его девиз в последнее время. Он верил в него до сегодняшнего дня – пока в первый раз за несколько недель не увидел знакомое лицо. Расхаживая по участку в компании Читто, он остро ощутил свою обособленность. Можно ли назвать ее добровольным выбором? По правде говоря, решение напрашивалось само. Деньги на то, чтобы дальше снимать свою небольшую квартирку в Сан-Франциско, да и вообще жить там, где цены растут с каждым днем, у него закончились. Дом, где прошло его детство, оказался единственной подушкой безопасности. Дом, в котором можно жить даром и который формально принадлежит ему. А самое главное – в этом месте он, писатель-неудачник, сможет зализать свои раны. Лучше хранить свой секрет в одиночестве, чем ходить по городку и слушать, как приветливые соседи сочувственно шепчутся за спиной. А вот идет Элайджа Лит. Да-да, тот самый парень с короной на голове, думал, Пойнт-Орчардс для него слишком мелок, и поехал в большой город становиться писателем. Похоже, не сложилось.