Лондонский матч - Лен Дейтон Страница 183

— Полагаю, что Шторх теперь угомонился.

— Он здорово тебя допекал, – напомнил Вернер.

— Ну, я бы этого не сказал.

— А эти дополнительные домашние задания, а вызовы к доске, где он заставлял тебя решать геометрические задачи.

— Это было для меня очень полезно. За эти два года я хорошо выучил математику. Отец был просто изумлен.

Блеснула голубым светом молния, и раздался удар грома.

— И все-таки старый Шторх тебя изводил.

— Он ненавидел англичан. Его сын был убит в ливийской пустыне. Он говорил ребятам из старшего класса, что англичане расстреливали пленных.

— Но это пропаганда, – сказал Вернер.

— Не надо щадить мои чувства, Вернер, – ответил я. – Мы с тобой знаем, что ублюдки есть повсюду.

— Но Шторх никогда не щадил твоих чувств.

— Я был единственный англичанин, на котором он мог отыграться.

— Я никогда не слышал, чтобы ты сказал хоть одно плохое слово о старом Шторхе.

— Он был старый тугодум и подонок, – ответил я. – Ему надо было помнить, что, если я скажу моему отцу, что он был штурмовиком, он вылетит с работы. Но он совсем не понимал этого.

— Мне все-таки надо было донести на него, – сказал Вернер.

— Ты ненавидел его даже больше, чем я.

— Помнишь, как он распространялся насчет еврейских спекулянтов и смотрел все время на меня.

— А ты сказал, не смотрите на меня, мой отец был могильщиком.

— А когда наш старый историк герр Гроссман заболел, Шторх вел уроки истории.

Длинный раскат грома прозвучал снова. Гроза шла над городом, продвигаясь в сторону Польши. Вернер сказал со злобой в голосе:

— Все, что Шторх знал из истории, он почерпнул из нацистской пропаганды. Что из-за еврейских спекулянтов Германия проиграла войну и они же разрушили ее экономику. Директор школы ни в коем случае не должен был поручать уроки истории такому расисту, как этот Шторх.

— Мне кажется, я знаю, что ты сейчас собираешься сказать, Вернер.

Вернер сел на стул, улыбнулся мне и, несмотря на то, что я знал, о чем он заговорит, все-таки начал:

— Он нам рассказывал на уроке истории об одном самом большом негодяе. Уже будучи богатым, тот в несколько месяцев еще больше разбогател. Взял кредит в центральном банке и приобрел угольные шахты, частные банки, бумагоделательные фабрики и газеты. А потом выплатил долг в банк такими девальвированными деньгами, что это вообще ничего ему не стоило.

— Похоже, что ты просмотрел энциклопедию, Вернер, – сказал я. – Гуго Штиннес, да? Я и сам вспоминал о нем на днях.

— Почему же тогда этот русский шпион выбрал себе такое кодовое имя, и почему оно было принято в КГБ?

— Очень хотелось бы знать, – кивнул я.

— Гуго Штиннес был немецким капиталистом, классовым врагом, одержимым ненавистью к большевикам. Что за злая шутка, когда для русского кагэбиста выбирают такое имя?

— А какого типа человек мог бы его выбрать?

— Только очень, очень убежденный коммунист, – ответил Вернер. – Человек, которому абсолютно доверяют его хозяева из КГБ, зная, что он не будет поддаваться влиянию этого имени.

— Ты только сейчас так подумал?

— Думал и раньше, потому что это очень странный выбор для коммунистического агента. А теперь подумал об этом снова, когда так много зависит от его лояльности. И я очень обеспокоен.

— То же самое и я, Вернер.

Вернер помолчал, а потом мизинцем почесал густые брови.