Зловещая мелодия - Эрик Фуасье Страница 19

Валантен в своем письме просил Аглаэ не волноваться за него, но густая пелена тайны вокруг его внезапного стремительного отъезда не могла не раздразнить ее воображение. Аглаэ гадала, с какой стати в распоряжение простого инспектора полиции предоставили экипаж из королевских конюшен. Еще больше ее удивляло, что дорогие породистые лошади были запряжены в самую обычную карету без гербов. Все это наводило на мысль, что дело, которым сейчас занят Валантен, имеет отношение к высшим сферам, а это не предвещало ничего хорошего в глазах Аглаэ, которая как была, так и осталась в глубине души девчонкой из народа. Простонародное чутье подсказывало ей, что в интриги власть имущих лучше не вмешиваться никаким боком, если у тебя нет трех степеней защиты, и она невольно думала о том, что Валантен, сам того не осознавая в ту пору, уже прочувствовал эту суровую истину на собственной шкуре, когда был ребенком[33].

* * *

Аглаэ так устала прокручивать в голове одни и те же тревожные мысли и строить предположения о миссии Валантена, что в итоге согласилась на очередное предложение от своей подруги Мари-Рен.

Накануне вечером сумасбродная белошвейка, как всегда полная энтузиазма, явилась к ней домой, в мансарду, которую Аглаэ по-прежнему снимала на набережной Сен-Мишель. Целью Мари-Рен было замолвить словечко за Феликса Арвера. Оказалось, поэт искренне переживает из-за того, что их вылазка в «татарский лагерь» закончилась так скверно. Он якобы всего лишь хотел развлечь друзей необычным зрелищем, и, если бы не внезапное вторжение взбалмошного Теофиля Готье, девушки непременно провели бы там наиприятнейший вечер в окружении молодых гениев, лишенных мещанских одежд. По словам Феликса, которые охотно повторила Мари-Рен, все это тряпье, навязанное нам правилами приличия, служит в первую очередь делу искусственного разобщения людей. Одежда – главный символ принадлежности к определенному общественному классу. Возвращение же к природе, к естественному для человека облику, наоборот, позволит нам скинуть оковы, разрушить барьеры и обрести первозданную чистоту, столь справедливо воспетую Руссо. Чтобы злоключение, о котором сам Арвер сожалеет больше всех, поскорее забылось, он, мол, предлагает обеим девушкам, а также и Самсону, возможность поучаствовать в великосветском мероприятии этого сезона. Оноре де Крейанкур, глава одного из известнейших банкирских домов Парижа и щедрый меценат, дает прием у себя в особняке, в пригороде Сен-Жермен. Избранной публике по этому случаю будут представлены последние приобретения из его коллекции произведений искусства – скульптуры и картины, заказанные прославленным художникам современности. Приготовление роскошного фуршета поручено шеф-повару «Роше де Канкаль»[34], а бал-маскарад в прекрасных садах вокруг особняка завершит этот вечер, обещающий стать грандиозным событием. Арвер, который вел светскую жизнь денди, был дружен с сыном Крейанкура – тоже завсегдатаем театрального закулисья, – благодаря чему и раздобыл драгоценное приглашение на торжество и увидел в этом хорошую возможность загладить свою вину перед друзьями.

— Бьюсь об заклад, наш Орфей не остался равнодушен к твоим чарам, – добавила Мари-Рен игривым тоном. – Он очень просил, чтобы я донесла до тебя его извинения и уговорила присоединиться к нам на этом приеме.