Код юстиции - Борис Абрамов Страница 2

Телефон завибрировал.

Виталий.

— Борька, - сказал голос без предисловий. - Ты сейчас сидишь?

— Я стою над плитой.

— Сядь. Серьёзно.

Борис выключил конфорку, отодвинул кастрюлю и сел за стол у окна. За стеклом моросил мелкий франкфуртский дождь - тот, который немцы вежливо называют «Nieselregen» и который Борис за четыре года так и не научился любить. В Киеве дождь был другим. Там он падал с намерением.

— Говори.

— Я купил конверт.

— Ты всегда покупаешь конверты, Виталий. Каждую неделю. Тебе в Дубае дали за них золотую медаль.

— Этот другой.

В голосе было что-то, от чего Борис выпрямился. За сорок лет знакомства - с тех пор как они вместе работали в редакции «Вечернего Киева», ещё до того, как СССР стал историей - он научился читать интонации друга. Виталий умел быть взволнованным, восхищённым, злым, пьяным - в этих состояниях говорил громко. Сейчас - тихо.

— Рассказывай с начала. Медленно.

— Лот пришёл из Лейпцига, от частного продавца. Наследство - дедушка умер, внук разбирал чердак. Типичная история. В коробке - судебная переписка. Я думал, рутина, Борька. Продление лицензий, вопросы собственности, обычная бумажная Германия военных лет…

— Но.

— Один конверт меня остановил.

— Чем?

— Красная диагональная полоса по всему конверту. Я за тридцать лет работы с немецкой почтой ничего подобного не видел. Ни в стандартных каталогах, ни в справочниках по судебной почте Третьего рейха. Нигде.

Борис подошёл к окну.

— Марка?

— Служебная. Такие шли только в государственной переписке, не в частной. Орёл со свастикой. Сорок два пфеннига - тариф заказного, с подтверждением вручения.

— Штемпель?

— И вот здесь самое странное. Обычный лейпцигский почтовый штемпель. Не судебный, не ведомственный - рядовой. Письмо прошло через обычный почтамт. Снаружи - совершенно ничем не примечательный конверт.

— Тогда откуда ты знаешь, что это связано с судом?

— Потому что внутри. Но конверт запечатан. Я его не открывал.

— Почему?

— Потому что я боюсь.

Тишина. Долгий выдох.

— Кто-то пометил это. Не для всех.

— Почему ты боишься? - спросил Борис.

— На конверте есть имя получателя. И это имя мне знакомо.

За окном по Бергер-штрассе прошёл трамвай - старый, с тихим визгом колёс на повороте, который Борис давно перестал замечать. Сегодня он его услышал.

— Назови мне имя, - сказал Борис ровным голосом. Таким, каким когда-то задавал вопросы людям, которые не хотели отвечать.

Виталий назвал.

Пять секунд молчания.

— Ты уверен?

— Три раза перечитал. Сфотографировал. Увеличил. Борька, я уверен.

— Этот человек умер в шестьдесят восьмом году.

— Знаю.

— Его дело было закрыто ещё в пятьдесят третьем. Официально.

— Официально, - повторил Виталий. И в этом слове было всё.

— Борька, приезжай. Сегодня. Не хочу оставаться с этим один.

Борис посмотрел на кастрюлю с борщом.

Борщ мог подождать.

Поезд вышел из Франкфурта точно по расписанию и почти сразу набрал ход. Платформы, люди, табло - всё осталось позади. Через минуту за окном тянулись серые поля и редкие линии деревьев.

Борис сел у окна и не открывал ноутбук. Имя, которое назвал Виталий, не отпускало - не само имя, а ощущение, что он его уже встречал. Не в центре истории - на краю. В подписи. В сноске. В чужом тексте.

В Германию он приехал в двадцать втором - через две недели после того, как российские ракеты уничтожили дом его сестры в Харькове. Вылетел из Борисполя с одним чемоданом и ноутбуком, в котором хранились сорок лет журналистских архивов. Думал - на месяц. Остался.