Кровавый вечер у продюсера - Николай Леонов,Алексей Макеев Страница 22

Скребок гуаша из сандалового дерева заковылял по ее лицу.

— Я слышу иронию? — Гуров знал, что жене не свойственно плохо говорить о людях. Особенно талантливых. — Не ослышался? Или слух подводит меня?

Мария с раздражением швырнула массажер на стол.

— Я просто нервничаю. И завидую коллегам, которые не боятся предстоящих съемок, — нехотя призналась жена.

Она разлила чай и поставила чашку с блюдцем перед Львом.

— Что так?

Она села, поджав ноги, на диван и показала ему сценарий.

— Это роль для Изабель Аджани, Натали Портман, Моники Белуччи, а не Марии Строевой.

— Почему же?

— Моя Ханна — дочь старьевщика, которую, рискуя всем, спасает от смерти в газовой камере тот самый влюбленный немецкий офицер.

— Пока все сходится. Я его понимаю.

— Так то — ты, а то — герой Вани Гурина.

Гуров комично нахмурил брови:

— По-моему, ты меня сейчас чем-то обидела.

— Ну, просто он читает книгу, конфискованную у семьи, которую сожгли в газовой печи. И там рассказ Бунина «Легкое дыхание» из…

— Из цикла «Темные аллеи», если твой муж еще не забыл школьную программу. — Он сел на диван рядом с Марией и взял ее за руку. — Напоминаю, что русский офицер должен знать классику. Что дальше в сценарии?

— Немец понимает, что рыжеволосая, стройная Ханна, как и Оля Мещерская, обладает подлинной женственностью. Он решает спасти ее и договаривается с богатой еврейской семьей, чтобы они внесли за нее выкуп как за родственницу и увезли с собой в Америку. Побег удается. Но после отъезда Ханны о предательстве офицера становится известно, и его казнят вместе с заключенными лагеря в одной из газовых печей.

— Так. А почему, — взгляд Гурова был мягок и полон любви, — моя жена не может сыграть героиню, которая похожа на Олю Мещерскую?

— Да нет у меня этого чертового легкого дыхания! — Мария печально опустила плечи. Лев не узнавал свою обычно уверенную в собственной привлекательности жену. Да и как иначе, если ее путь всегда пролегал под софитами неотрывных взглядов восхищенных мужчин? — Понимаешь, там в конце рассказа помешанная на смерти Мещерской классная дама вспоминает подслушанные слова воспитанницы. — Она взяла сценарий и нашла нужное место: — «Я в одной папиной книге, — у него много старинных, смешных книг, — прочла, какая красота должна быть у женщины… Там, понимаешь, столько насказано, что всего не упомнишь: ну, конечно, черные, кипящие смолой глаза, — ей-богу, так и написано: кипящие смолой! — черные как ночь, ресницы, нежно играющий румянец, тонкий стан, длиннее обыкновенного руки, — понимаешь, длиннее обыкновенного! — маленькая ножка, в меру большая грудь, правильно округленная икра, колена цвета раковины, покатые плечи, — я многое почти наизусть выучила, так все это верно! — но главное, знаешь ли что? — Легкое дыхание! А ведь оно у меня есть, — ты послушай, как я вздыхаю, — ведь правда есть?»

Мария раздраженно отбросила листы. Откуда в ней это отчаяние?

— Просто, — горько продолжала она, — я все время представляю, как Ваня читает это своим знаменитым бархатным голосом в кругу тусклого лампового света в своем кабинете. За окном — трубы неостывших газовых печей, чернота концлагеря… И зритель представляет себе юную, звонкую гимназистку с тяжелой женской прической, которая летит в меховой муфте навстречу смерти… Дореволюционная Москва. Снег кружит хлопьями. Девочка, которая считает себя грязной и, вопреки всеобщим ожиданиям, отчаянно встает на путь саморазрушения, очаровывает всех и вся на своем пути. И мужчины хищно идут на ее душевную боль, взрослый опыт, манкую силу роковой красоты… Ты понимаешь, о чем я?