Тень за стеной - Валерий Шарапов Страница 23

— Вася.

— Вижу, что Вася, – улыбнулся Колька и протянул ему очищенный для себя хвост от воблы.

Тот очень обрадовался, запихал его в рот и отошел в сторонку. Яшка, получив свой стакан освежающего, посасывая плавник, сообщил:

— Во, снова вернулся, пятак неразменный, – и бросил через плечо: – Который раз вернулся, Вася?

— Я циферки плохо помню, – признался тот, сияя, – по этой причине все-все записываю!

— Ты что, писать научился? – удивился Андрюха.

— Не-а, – радостно возразил мальчишка, – все некогда.

Яшка немного посидел, потом увел Васю. И Колька спохватился:

— Елки, время сколько? Щербин, бегом в общежитие, закроют ведь скоро.

Тот было начал:

— Я, Николай Игоревич, как обычно, по пожарной лестнице.

Но Пожарский проявил педагогическую твердость:

— Нет. Пройдемте, граждане.

Пельмень зевнул, потянулся, поскреб живот:

— Айда, провожу вас.

Он вывел всех троих через проходную, на этом распрощались.

Дошли до развилки, где дорога была на электричку. Щербин и Савушкина вместе повернули к станции, но Пожарский вдруг остановил их:

— Щербин, ты куда?

— Проводить надо, поздно ведь.

— Савушкина, где живете?

Щербин ответил за нее:

— На Большом Каретном.

— В общагу не успеешь, – Колька почесал за ухом и нехотя, но решился: – Хорошо, я провожу.

— Я сама, – попыталась отказаться Савушкина, но Щербин безапелляционно запретил:

— Нет!

— Провожу, не волнуйся, – сказал Колька, – а ты, Щербин, бегом в общагу!

Глава 8

Когда погрузились в поезд и отъехали, Савушкина не выдержала и нагло спросила:

— От семейной жизни отдыхаете?

Колька бесцеремонно оглядел ее с ног до головы. А ведь ей бы молчать, как на занятиях, молча она такая интересная, таинственная. А стоит пасть открыть широченную, вся тайна схлопывается и все становится ясно как белый день: обычная вертихвостка, если не сказать хуже. Одна среди двух десятков пацанов, вот и воображает о себе.

Была бы это та же Светка Приходько – выдал бы ей освежающий подзатыльник, она бы и пришла в себя. Но тут учащаяся, а рукоприкладство в учебном процессе запрещено, ибо безобразие. Поэтому Колька собрал волю в кулак и спросил:

— Вы, Савушкина, головушку свою в классе оставляете?

— Хамите? – сощурила она глаза.

— Факт. Во время учебы вы на человека похожи, а стоит занятиям закончиться – и получаетесь похабное существо хуже обезьяны.

— Так это я только когда выпью.

Он с удовольствием подцепил:

— Щербин же сказал, что вы не пьете.

«Ага, зашевелилось, болото! Задело за живое?»

— А при чем тут вообще Щербин?!

— Щербина оставим, – разрешил Пожарский, – а вы прекращайте. – И добавил, как этакий старший товарищ, повидавший жизнь: – Ведь через это вашей сестре может такое повылазить – не обрадуетесь.

— Я сирота, – сказала Савушкина, – одна у папы. Ну я-то ладно, а вы лучше скажите: это кто с вами был – жена, любовница?

— Вам какое дело?

— А вам?

— Я преподаватель.

— А преподавателям нельзя? – вскинулась Савушкина, но все-таки разумно заткнулась.

Воспользовавшись тишиной, Колька начал вещать, как добрый старый наставник:

— Нехорошо. В особенности такой, как вы. Я же вижу, что вы умница. И ваш как бы спор с Громовым это показывает. И даже мой друг, Андрей Владимирович, очень вас хвалил за сноровку. А он редко хвалит…

— Велика наука!

— Велика! Откуда, кстати, умения?