Мое убийство - Кэти Уильямс (США) Страница 25

– Ты на работе?

Дин много лет отказывался выходить на пенсию и продолжал работать в больнице. Никто больше не умеет держать все в таком порядке, аргументировал он, и обучить кого-то этому нереально. К тому же чем еще заниматься на пенсии? Гулять? Читать романы? Садовничать? Когда я последовательно ответила «да» на все эти вопросы, он издал звук, будто отхаркивает мокроту.

Но все эти разговоры велись до того, как меня убили, по субботам, в его единственный выходной, когда мы болтали по часу. Мы и сейчас созванивались по субботам. Предъявить ему мне было нечего – Дин никогда не пропускал звонки, – но теперь наши разговоры длились максимум десять минут, а потом он говорил, что у него дела.

С момента моего возвращения к жизни Дин навестил меня только один раз. Через неделю после того, как меня привели в чувство. Казалось, будто он в замешательстве. На протяжении всего визита он придирался к врачам, маячил в дверях и подносил мне тарелки с едой. Перед уходом потрепал меня по плечу – как-то нехотя, словно опасался, что рука прилипнет. Мы с Сайласом это обсудили: Дин все делал по-своему, и я изо всех сил старалась не обижаться на него за это. Я видела, как он повел себя после смерти Папули: вышел на работу на следующий же день после похорон. Дин такой, какой есть; всегда таким был.

– Я дома, – ответил Дин, не вдаваясь в подробности. – Жар?

– Мы только неделю назад у врача были на контрольном осмотре в девять месяцев, – сказала я, словно это имело какое-то значение. И умолчала о том, что недавно, спустя три месяца после пробуждения, сама прошла контрольный осмотр, рекомендованный комиссией по репликации. – Доктор Восс сказал, что у Новы все хорошо. Все отлично. Все по графику. Все по нормативам.

– Высокая? – перебил меня Дин.

– По росту?

– Нет. Высокая у нее температура?

– А-а. Тридцать восемь и восемь.

– И что сказали в неотложке – до какой температуры не рыпаться?

– До сорока.

– Окей, это стандартная рекомендация. Положи прохладную тряпочку ей на лоб. И если волнуешься, выезжай в больницу, когда температура поднимется до тридцати девяти с половиной.

– Я волнуюсь.

– Знаю. Но волноваться не стоит. Как-то раз, когда у тебя был жар, Папуля всю ночь просидел с тобой в машине на парковке напротив больницы.

– Серьезно? Я об этом ничего не знаю.

– Потому что это была глупость. Просидеть всю ночь в машине с больным ребенком? Какого черта парковаться через дорогу от больницы? Этот вопрос я тогда задал твоему отцу. И знаешь, что он мне ответил? Что перепарковаться будет быстрее – на двадцать минут быстрее, чем ехать от дома.

– И мне в итоге нужнобыло в больницу?

– Нет. У тебя был жар. У детей такое случается. А он был просто глупцом, который любил тебя без памяти. – Так Дин всегда описывал Папулю.

– И тебя, – добавила я. – Тебя он тоже любил.

– Послушай, Луиза…

– Тебе пора, у тебя дела.

– Именно.

– Но можно мы тебе позвоним, если все-таки загремим в больницу?

Меня вдруг придавило тишиной на другом конце линии и расцветающим в этой тишине страхом, что Дин скажет «нет». Я вспомнила, что Ферн сказала в баре о своих родителях. Они мне не семья.Вспомнила об экс-бойфренде Анджелы, не выпускающем ее из вида. В голове у меня снова зазвучал голос Анджелы. Будь у меня ребенок, я бы любила его так, что не захотела бы с ним расставаться.