Тень за стеной - Валерий Шарапов Страница 25

Но тут же дунул ветер, закрутив легкие снежинки, и распахнулась дверь пивной, откуда повалили пар, мразь, хриплый смех и какие-то мужики, один из которых сказал: «Оба!», имея в виду именно ее, Лизу. Пожарский в несколько шагов догнал ее, передвинул Лизу к себе за спину и глянул на мужика так, что тот мгновенно растаял во мгле.

— А вы в самом деле хорошо обо мне думаете, – сказала Лиза. – Даже слишком. Ну, пойдемте.

Прошли в молчании, остановились у ее дома, и Колька удивился: дом был очень хороший, в таких обычно обитают не родители токарей.

— Ты здесь живешь? – уточнил он.

— Здесь, – подтвердила Савушкина, – что, не похоже? Можете зайти, но папа…

— Не надо пап!

— Я тоже так думаю, – одобрила она – а то он вон, уже выглядывает из окна.

В самом деле, на четвертом этаже занавеска была одернута и кто-то прилип с той стороны стекла, таращась вниз.

— Я пошел, – сказал Колька.

Действительно, пора уже уходить: вскорости уйдет предпоследняя электричка, а там и до последней недалеко. Да и обаяние одиночества развеялось, кто-то уже шел сквозь арку, слышались голоса. Но Савушкина почему-то медлила. Стрельнув глазами в сторону арки, она ухватила его за воротник, подтянула к себе и поцеловала. Это произошло так быстро и неожиданно, что Колька не успел ни отлепить ее от себя, ни отскочить. А Савушкина громко сказала:

— До завтра, Коленька, – и только после этого нырнула в подъезд.

…Задыхаясь от сдавленного хохота, она взбежала по лестнице и открыла дверь своим ключом. Он уже стоял в коридоре, скрестив руки на груди: черные, с сединой, волосы встрепаны, рот дергается, глаза бешеные.

— Как все это понимать? Ремня захотела? – процедил мужчина; видно было, что он едва сдерживается.

Стаскивая ботинки, Лиза бросила:

— Только попробуй!

Она не успела уклониться – он отвесил ей тяжелую пощечину.

— Поговори так с отцом – шею сверну!

Тряся губами и потирая щеку, Лиза прошипела:

— Это тебе выйдет боком. Отец он мне, ха!

…А в это время в арке, как прима в финале, стояла Оля. Смотрела молча, лицо спокойное, только глаза горят. Потом вышел из арки… Цукер: в длинном пальто, отглаженных брюках, а ботинки сияют даже сквозь облепивший их снег. И на бритой голове – шляпа.

В гляделки играть можно было долго, но Колька смекнул, что, если затянуть «раунд», придется ночевать в зале ожидания, поэтому просто круто развернулся и зашагал по бульвару к вокзалу. Разумеется, он не оглядывался, но меж лопаток ощущался колюще-режущий взгляд – одной пары глаз или двух, неведомо.

Сели они в один поезд, но в разные вагоны. Колька специально занял место так, чтобы их не видеть. Сейчас надо прийти в себя и успокоиться. Все взрослые люди. Но какое же глупое, подленькое, поганое положеньице!

Савушкина получит на орехи, это с гарантией. Но она всего лишь дура малолетняя, ее побоку. Куда хуже, что вот, под боком, взрослая гадина. Хотелось отвести душу, кулаками помахать, но – нельзя. Прежде всего потому, что драка не из-за чего, а за это можно и в каталажку угодить. К тому же грех канифолить рожу тому, кто просто пошел вместо тебя на скучный спектакль. Ольга взбеленилась из-за Савушкиной и в расстроенных чувствах поддалась-таки на Цукеровские культурные подходцы. Он хотя шпана и барыга, но во всяких литературных вещах разбирается и знает множество сопливых стихов-песен. То, что Ольга с Пожарским, тоже знает, и потому речь идет только о культурном общении. Да и в театр с таким пижоном сходить куда приятнее, чем с ним. Колька как-то случайно глянул на себя в театральное зеркало – ну прямо медведь-шатун в галстуке. И рожа – в точности медвежья, разве что гладко выбритая.