Губернское зарево - Евгений Сухов Страница 26

— Это плохо, тетушка, коли по мне все видно, – покачал головой Воловцов. – Следователь должен быть для посторонних глаз закрыт, как карманные часы. И открываться он должен для других только тогда, когда у него самого такая надобность случится…

— Часы… – тихо промолвила Феодора Силантьевна.

— Ну, да, часы, – удивленно посмотрел на нее Иван Федорович. – Работа внутри них идет, но, когда крышка закрыта, по ним этого не видно…

— Часы, – снова повторила тетушка.

— Ну, часы, и что? – уже ничего не понимал Воловцов.

— В последний свой приезд сынок Марьюшки-покойницы Володька часы ей привез в серебряном корпусе. Один разок только она об этом обмолвилась, вот я и запамятовала. А как ты сейчас сказал про часы, поди ж ты, вспомнила!

— Значит, из ценных вещей у нее имелись серебряные часы, – задумчиво проговорил Иван Федорович. – Надо будет попробовать их отыскать. И ежели часиков этих мы не отыщем, то что выходит? – пытливо посмотрел он на умную тетку.

— А что выходит-то? – сморгнула она. – Одно только и выходит, что украли часики-то.

— Вот именно! – просиял лицом судебный следователь по наиважнейшим делам, напрочь забывший, что он находится в отпуске. – Если в комнате Кокошиной часов нет, стало быть, их украли! Возможно, кроме часов у нее еще что-нибудь имелось. Деньжата точно водились, с жильцов собранные. А тратиться старушке особо не на что… Складывала небось в какую кубышку… На черный день. А кто украл? – снова посмотрел на тетку Воловцов.

— Тот, кто в комнату ейную проник, – ответила Феодора Силантьевна.

— То есть? Ну, тетушка, нализируй, – поторопил тетку Воловцов.

— То есть часы украл убивец ейный? – нерешительно произнесла Феодора Силантьевна и вопросительно посмотрела на него.

— Точно! Именно так! – похвалил тетушку племянник. – А ты, и правда, настоящий следователь…

— Ну, ты уж скажешь…

— И скажу…

Половину ночи Воловцов проворочался с боку на бок, пытаясь найти удобное положение, чтобы очутиться в объятиях морфея. Но сон не шел. Уснул Иван Федорович только под утро. Ему снился сундук, полный сокровищ, на котором сидела баба-яга, похожая на его тетушку, и болтала худыми ногами в деревянных башмаках. На ее плече сидел попугай, то и дело оборачивающийся черным котом с человеческими глазами. Попугай-кот молча смотрел прямо в глаза Воловцова, а потом слетел с плеча бабы-яги и громко произнес:

— Вставай, Ваня…

— Вставай, Иван, пришли к тебе… – Феодора Силантьевна уже вовсю трясла племянника за плечо. – Одиннадцатый час уже! Ну, и здоров же ты, Ваня, дрыхнуть…

— Что? – ничего не понимал спросонок Воловцов. – На службу пора?

— Человек к тебе пришел. С четверть часа, поди, как тебя дожидается.

Иван Федорович сел и с трудом разлепил глаза.

— Кто?

— Человек, кто… – ответила тетка, как отвечают малому дитю. – Верно, по вчерашнему смертоубийству Марьи Степановны.

Похоже, тетушка уже ничуть не сомневалась, что ее соседку и приятельницу Кокошину убили…

Иван Федорович поднялся с постели, накинул на себя халат и вышел в «залу». Здесь, на стуле, сидел щегольски одетый господин в модном английском костюме: коротком, едва прикрывающем ягодицы, сюртуке с отложным воротником и пуговицами, который звался на английский манер «пиджак», и брюках без штрипок. Розовый, с золотой искрой, жилет выглядывал из-под пиджака эдакой яркой полоской, привлекающей внимание, а из нагрудного кармана уголком кверху торчал такого же розового цвета платок (шляпу и плащ этот господин, очевидно, оставил в сенях). Пахло от визитера о-де-колоном «Цветочный» коммерческого товарищества «Брокар и К°» шести гривен за полусклянку. На вид было сему господину лет двадцать шесть – двадцать восемь…