Человек, который умирал семь раз - Ясухико Нисидзава Страница 29

* * *

Я не заметил, как уснул, прокручивая в голове события новогоднего вечера. Когда проснулся, через окно уже сочился бледный солнечный свет. Будильник показывал начало восьмого.

Начинать второй день нового года с похмелья – приятного мало. Хорошо хотя бы, что не надо было рано подниматься. Второго января мы возвращались домой, но отъезд был намечен на вечер. Я решил еще поспать, но прежде сходить в туалет.

Выйдя на площадку перед входом в чердачное помещение, я стал спускаться по лестнице. Ступеньки на ней такие крутые, что, поднимаясь, чуть ли не чертишь о них носом, а спускаясь, при каждом шаге откидываешься назад, чтобы не потерять равновесие.

Спустившись по длинной крутой лестнице, надо повернуть направо и пройти через кладовую к туалету. Я уже сделал несколько шагов, когда услышал слева голоса. Они доносились со стороны кухни. Похоже, кто-то уже поднялся и направлялся по переходу к старому дому.

— Куда-то пропала красная бумага для оригами, – услышал я голос деда. Заглянув из коридора в кухню, я увидел, что он разговаривает с теткой Котоно и Киёко. – Куда она подевалась? Ведь точно была. А теперь красной нет. Остальная есть, а красной нет.

— Вы что-то из нее делали? – спросила Котоно, приложив ладонь к щеке и наклонив голову, как бы показывая, что не знает, что и думать. – Вчера вечером, имею в виду.

— Да ничего я не делал. Сегодня собирался. – Дед повернулся к Киёко: – Не могла бы ты сходить в канцтовары? Тут за углом. Там есть бумага.

— Но ведь Новый год, господин, – извиняющимся тоном проговорила Киёко. – Все магазины три дня закрыты.

— Ах да. Точно.

— А другой цвет не подойдет?

— Да бог с ней. Займусь этим потом.

Я проскользнул по коридору в туалет. Не оставляло чувство, что я подслушал что-то, чего не должен был слышать. Мне в голову не могло прийти, что мой грозный дед – во всяком случае, он таким казался – увлекается оригами. У каждого человека может быть свое хобби, и если вдруг дед по ночам складывает бумажные фигурки, вряд ли можно это считать концом света, хотя, наверное, и нехорошо так говорить, но в его зацикленности на красной бумаге было что-то маниакальное. Справив нужду, я вернулся на чердак, накрылся футоном от проникавших через окно солнечных лучей и проспал почти до полудня.

Проснувшись, спустился вниз. Старый дом был пуст. Я пошел по крытой галерее в основное здание и столкнулся с Томори. Конечно, на нас были вчерашние тренировочные костюмы и безрукавки.

— Доброе утро! – сказал я, со стыдом вспоминая то, что происходило накануне вечером, и поклонился. – Мать вчера наговорила такого… Простите нас, пожалуйста.

Томори, видимо, намеревалась пройти мимо, ограничившись вежливым кивком, но, смутившись от моих слов, остановилась посреди галереи.

— Ничего, – сказала она. – Я сама вела себя как ребенок. Разозлилась и заявила председателю, что готова участвовать в его планах… Какая глупость! – Томори вздохнула и улыбнулась. – Но обратно уже не отыграешь.

— Я понимаю. Дед говорил, что ночью напишет завещание.

— В прошлом году он выбрал меня. Сомневаюсь, что в этом году будет то же самое. Но я все равно волнуюсь.

— Могу представить. Хотя он же выбирал Руну два года подряд.

— Боже! – Томори, судя по всему, действительно искренне переживала. Обычная нейтральная маска на лице исчезла, вместо нее появилась гримаса растерянности и отчаяния. Как ни странно, теперь ее лицо с точеными чертами казалось удивительно красивым. – Что я буду делать, если он выберет меня?