Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль Страница 3

Это был Якко.

Камо фыркнул, припоминая, как помогал тащить его бездыханное тело. Он был… мертвым, но и не мертвым в то же время. Будто замершим во времени. Окровавленные пятна украшали рубашку, но под дырками в ткани не было ран. Прическа застыла и не реагировала на ветер или силу притяжения. Он был… твердым, как труп, но в то же время каким-то… теплым.

Это точно был Якко.

Движение, которое Камо заметил. Средний палец дрогнул. Следом за ним в движение пришли указательный и безымянный. Мизинец безвольно повторил за ними. Камо напряженно отступил на шаг назад.

— Джа…

Джа приложил палец к губам, но Камо не смотрел на него. Веки Якко дрогнули. Разомкнулись губы.

— Джа, он… С ним что-то происходит.

Его слова прервал гул шагов.

Сэншу должен был проснуться. Но его не разбудили ни протяжный, сквозь зубы, стон, ни неловкое барахтанье. Даже испуганный вздох Камо. Якко с трудом перевернулся на бок. Слабые руки дрожали, ноги не слушались, а взгляд… Камо показалось, будто вся огненная мощь Якко собралась в его глазах. Они горели, хаотично блестя в тихом свете когда-то стильных ламп.

Якко дернулся и захлебнулся кашлем. Джа присел перед ним и потряс Сэншу за колено. Не сразу, но тот разомкнул веки.

Картинка казалась смазанной – Якко с трудом узнал это место. Глаза, пересохшие, зудели; каленым маревом боль пульсировала в груди, поднимаясь по горлу. Болели ребра: точки между ними, ровные, как нотные отступы, отзывались жжением и запахом паленого мяса. Он будто был заперт внутри горящего человека, которым сам и являлся.

Крепко сбитые ладони Джа протянули стакан воды, но это сделало только хуже. С кожи сорвался пар: он кружил голову ароматом ягод и тлеющей травы. Боль стихла, но стала хронической, тупой. Якко сел на диване и склонился между колен, тяжело дыша.

— Позови ее, – бросил Джа, и Камо сорвался с места, точно сурок, на ходу натягивая свитер.

Ну нет, так не пойдет. Якко затравленно огляделся. Сэншу сохранял молчание: его пересохшие губы будто не решались выпустить ни слова. Он был бледным, очень бледным. Под глазами залегли тени, а в уголках глаз собрались морщины. Он будто… стал старше на добрый десяток лет за тот день, что Якко был в отключке.

Постойте. Один день?

— Как… давно?.. – выдавил Якко, тяжело дыша. Комната кружилась, будто Якко зацепился макушкой за лопасти люстры-вертолета. Он расстегнул пару пуговиц на рубашке. Руки тряслись; это заняло время.

Бесконечное время, в которое Джа не издал ни звука.

— Как давно?! – Якко рявкнул. Горло обожгло плохо сдерживаемой рвотой. Из желудка в голову поднялась желчная мысль: сжечь бы все к чертям. О, это всегда успокаивало его.

— Месяц, – фыркнул Джа. Он стоял подле кресла, в котором тяжело, словно в толще воды, ворочался Сэншу.

— Вы продержали меня здесь… месяц? – Якко озадаченно потряс головой. Мгновенная вспышка ярости, как молния, промчалась мимо за секунду, и на смену ей пришла тяжелая толща непонимания. Если он здесь месяц, то где?..

Букими. Он осмотрелся. Букими не было. Не было и двух клоунов с неудержимой любовью к тряпкам и топорам, а еще – не было, черт бы его побрал, Эйхо, из-за которого это все и случилось. Он во всем виноват. Он и Сэншу, этот вонючий железный дровосек с одной извилиной. Якко взглянул на него украдкой. Ну ладно, может быть, Сэншу виноват чуть меньше. Самую малость. Может быть, только Эйхо был тем говнюком, который все это затеял. А ведь Якко еще думал разделить с ним веселье. Неужели он так плохо разбирается в людях?