Кровавый вечер у продюсера - Николай Леонов,Алексей Макеев Страница 31

И сейчас, глядя, как к его дому стекаются гости и среди них — тонкая и нежная Мария Строева, успешный продюсер и прирожденный манипулятор Григорий Гузенко опять, как все чаще случалось в последний месяц, подумал, что он, кажется, встретил такую женщину. И не одну.

* * *

Гуров незаметно обводил взглядом дрожавшую в пламени свечей гостиную. Здесь накрыли праздничный дубовый стол с инкрустацией ручной работы, спрятанной под белой скатертью из плотного льна, на которой красовался самый дорогой на Рублевке сервиз. Тончайший костяной фарфор вбирал в себя свет в комнате, будто горел изнутри. По его поверхности змеился узор из усыпанных цветами, переплетенных побегов кровавого гибискуса.

Гости постепенно занимали свои места на удобных резных стульях с шелковыми сиденьями и спинками. В нише у окна мялись, боясь приблизиться к остальным, огнеметчицы Гурина в скромных маленьких черных платьях, как завещала Коко Шанель. Гуров заметил, как одна из них несмело провела рукой по подлокотнику дивана, на котором сидела, и удивленно вскинула брови. Под ее ладонью был кашемир!

— Это «Jumbo», — шепнула Мария.

— Тот цирковой слоненок из мультика? — удивился Лев. После кашемира на сиденье дивана сыщик был готов ко всему.

— Ш-ш-ш! — нахмурилась, как попадья при святотатстве, Мария. — «Jumbo» — итальянская фабрика, премиальный бренд — производитель мебели ручной работы.

— Такое расточительство, — Гуров повертел в руке хрустальный бокал для воды, — и впрямь заслуживает премии. Хорошо хоть картина скромная. Узнаю наши березки. Похоже на коврик с оленями у моей бабушки.

— Это «Березовый лес», — прошипела Мария.

— Я так и сказал!

— Сорок с лишним миллионов долларов!

— За лубок?

— Его написал Густав Климт!

«Надо будет попросить Крячко проверить, не числится ли картина в розыске», — пробухтел про себя Гуров.

Его раздражал дом продюсера. Здесь было всего в изобилии: вычурного декора, ажурной резьбы, царственной позолоты, мерцающих перламутровых инкрустаций, блестящих стразов, антиквариата. Даже под задницами гостей, прости господи, расстилались шелк и кашемир. Победное шествие новой классики, эклектичной смеси европейской дворцовой роскоши и причудливых восточных мотивов.

— Это, — Мария обвела взглядом комнату, — работа «Дизайн-бюро Марины Путиловской».

Гуров сделал большие глаза:

— Глава которого — дай угадаю! — сама Марина Путиловская!

— Да ну тебя! — махнула рукой жена.

Гуров видел: она тоже нервничает. Но не потому, что чувствует себя не в своей тарелке. К позолоте его жену приучила сцена театра.

Здесь, в эпицентре ярмарки тщеславия, Мария ощущала конкуренцию. Женщины вокруг были при полном параде, главной боевой наградой на котором была, увы, молодость.

Ника Шахматова еще обладала этим орденом и сияла в своем платье-кафтане небесно-голубого цвета с нарциссами, вышитыми крупными желтыми пайетками. Она лениво флиртовала с брутальным каскадером, очевидно, презиравшим свой взятый на прокат, тесный смокинг и почти довольный тем, что сидит далеко от Гузенко, в конце стола.

— Ах, Ленечка! У вас такая необычная фамилия — Робин! Вы мой Робин Гуд. Не приходилось грабить богатых во имя бедных?

— Только плохих парней!

— Если бы мужчины, чье лицо российские зрители видят в кадре крупным планом, обладали хоть сотой долей отваги, которой обладаете вы! — мурлыкала Ника. — В наше кино бы наконец просочился, — она бросила презрительный взгляд на сидевшего напротив Ивана Гурина, — тестостерон.