Крик ночной птицы - Дарья Литвинова Страница 34

— Вадим, – Кологоров набрал начальника розыска, – у нас по Таржиной нюансы выяснились. Мне экспертизу привезли, это убой.

Кожин у себя в кабинете длинно присвистнул.

— Задушили ее, эксперт говорит. Подушкой, которую с места происшествия изъяли. Так что своих поднимай, пусть отрабатывать едут, я дело возбуждаю сегодня.

Кожин поднялся, прошел в соседний кабинет, где Краев с Пушиным спорили по поводу новых поправок в Уголовно-процессуальный кодекс; он хмыкнул:

— Приятно слышать! Профессионалы, на работе не баб обсуждают… Кто на Таржину выезжал?

— Я, – сказал Пушин. – Так там отказной. Девчонка-инвалид.

— И на что это влияет? Ее инвалидность?

— Ну, она сама задохнулась. Медик сам сказал.

— Сказал, да. А потом написал, что ее задушили.

Пушин напрягся было, но тут же снова расслабился.

— Тогда это мамаша. И я ее понимаю.

— Раз понимаешь, вперед. Дело возбудили, преступника нет, через час начнутся вопросы.

Пушин поехал на адрес один, эксцессов он не боялся. За эту самоуверенность его очень недолюбливало начальство. Поднявшись в квартиру, он громко постучал; открыли почти сразу.

— Уголовный розыск, уже встречались. – Оттеснив женщину, Пушин сразу зашел внутрь, огляделся; похоже, больше никого. Квартира очень поменялась с последнего раза, как он был здесь: исчезли шторы, все посвежело, посветлело, появились живые цветы на подоконниках; и сама мамаша Таржина как будто помолодела, ее не портил даже траурный платок на голове, а только добавлял какую-то изюминку в довольно невзрачную внешность. – Мы общались уже с вами, теперь уточнить надо. Вы же дома были двенадцатого числа? Когда дочь ваша погибла?

— Дома, – сказала Таржина. – Да вы проходите в кухню.

Пушин прошел за женщиной, остановился в проеме двери.

— Весь день были дома?

— Нет, я вернулась после обеда… ездила в станицу, там у меня мама старенькая… Тоже уход нужен, навещаю два раза в неделю, вот…

Пушин чертыхнулся. Объяснение в прошлый раз он отобрал откровенно поверхностное, и при вновь открывшихся обстоятельствах за это по головке могли не погладить.

— Во сколько в станицу уехали?

— Накануне. Одиннадцатого вечером. Если бы не поехала, не задохнулась бы девочка моя… – Таржина прикрыла глаза, сгорбилась, сложив руки на груди. – Но так и лучше, мучилась она сильно. И я мучилась.

— А это было нормально для вас, оставлять инвалида… простите… оставлять ее дома одну?

— Почему одну? Старшенький мой, Боря, смотрел за ней. Всегда смотрел, и подтирал, и кормил… Противно ему было, конечно, но все же сестра… Он с ней был.

— Боря – сын ваш? Сколько лет ему?

— Шестнадцать… Да что случилось-то? – Таржина выпрямилась. – Что за расспросы? Похоронили девочку мою, Царствие небесное, а вы все ходите! Если вы к Борьке по поводу школы, он сейчас вернется, сами спросите!

— Вашу дочь убили, – сказал Пушин. – Задушили подушкой. Поэтому мне и нужен Борис, ведь в квартире, кроме вас двоих, никто не бывал?

Женщина выпучила глаза и попятилась; она оперлась спиной на подоконник, прикрыла рот рукой.

— Во сколько ваш сын будет, вы говорите? Я его дождусь.

…Борис поднимался по лестнице с пакетом продуктов, как на втором этаже приоткрылась дверь, и из нее высунулась голова соседки:

— Что к вам менты зачастили? Уморили девку, да?

— Чего? – недоуменно переспросил Борис.