Дороже жизни - Георгий Кубанский Страница 36

Примерно половину помещения занимали выстроенные в два яруса нары. У двери стояла «параша» – опиленная наполовину бочка, распространявшая страшное зловоние.

На нарах пели вполголоса:

Вечерний звон! Вечерний звон!

Как много дум наводит он…

— А ты як попал до нас? – окликнул Гриньку с нар рыжебородый пожилой казак.

— Арестовали, – ответил Гринька и почему-то добавил: – Сам не знаю за что.

— Не знаешь? – Станичник удивленно разглядывал мальчонку и ворошил тугую, жесткую бороду. – Так, так! Не знаешь!

— А тебя за что взяли? – в свою очередь, спросил Гринька.

— За чалого жеребчика.

— Как это – за жеребчика? – не понял Гринька.

Старый казак обрадовался собеседнику и охотно принялся рассказывать историю своего ареста.

— Пришли до мене чекалкины[5] души куплять коней для той армии.

— Белогвардейской, – подсказал Гринька.

— Эге ж! Добровольческой, – повторил казак. – Шоб ей ни дна, ни покрышки, той Добровольческой. Приступили до мене: «Продай жеребчика чалого. А не продашь добром, так мы силой возьмем». И пошли зараз до конюшни.

— Отнять хотели? – догадался Гринька.

— Снял я со стены дидову рушницу[6], – продолжал старый казак, так и не ответив Гриньке, – и сказал им так: «Мои диды и батько цей рушницей Кавказ под царскую руку привели. Отстоит она и мое добро».

— А они что? – заинтересовался Гринька.

— Забрали чалого. И меня взяли, – ответил казак. – Сижу я тут який уж день… А в степу пшеница осыпается. Бахча перестояла.

Умолк старый казак. Уставился неподвижным взглядом в грязную стену. Не видел он ни облупившейся штукатурки, ни карандашных надписей на стене. Перед глазами его стояла хата с навалившейся на крышу тяжелой кроной старой груши. Он слышал звенящий шелест сухой, перестоявшей пшеницы и, медленно покачивая большой нечесаной головой, приговаривал:

— Пропала пшеница! Бахча перестояла! Порушилось хозяйство!..

Он забыл о Гриньке, тюрьме, соседях по нарам.

Нет! Совсем не того ожидал Гринька, когда его вели в камеру. «Здесь, – думал он, – встречу большевиков, распевающих боевые песни». Что же оказалось? Поют о каком-то вечернем звоне! Станичник занят думами о чалом жеребчике.

Подальше на нарах сидели и лежали люди. Их лица смутно маячили в полумраке. Кто они? Помогут ли повидать мамку? Да и могут ли чем-нибудь помочь?

В стороне несколько человек вели неторопливый тюремный разговор. Придвинулся к ним поближе и Гринька.

— …Вывели их на кручу. Над рекой.

— Знаю…

Рассказчик – солдат с одутловатым бабьим лицом – сидел, обхватив руками худые, острые колени. В сумраке выделялись его неестественно белые босые ноги и штрипки летних брюк.

— Поставили их в ряд, – продолжал он, – всех семерых. Казнить стали по очереди. Одного казнят – другие смотрят. Второго казнят – обратно остальные смотрят…

— Да как же это?.. – не выдержал Гринька. – Их убивали по одному, а они что?

— Кто – они? – переспросил рассказчик, всматриваясь в Гриньку.

— Ну те, которых казнили! – вспыхнул Гринька. – Да пускай меня только тронут – я… я зубами в них вцеплюсь!

Он разгорячился и не заметил, как проснулись соседи, обернулись к нему. Даже с верхних нар свесились головы любопытных.

— Неужели так они и сидели здесь, покуда их не вывели на кручу? – не унимался Гринька. – Голубь на что тихая птица, а и та, когда берешь ее с гнезда, крылом бьет. А то ж люди!..