Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Михалкова Страница 38

Среди ахинеи, которую нес Чума, временами прорезались связные воспоминания. По ним, как по фрагменту археологических раскопок, можно было восстановить целый образ. Так постепенно Саня узнал, что у Чумы была мать, которую он хорошо помнил, и злой отчим; что его отдали в интернат, когда ему было около шести; что вместе с братом они дважды сбегали из дома… До поры до времени Симонцев не видел в этом ничего ужасного. Он и похлеще истории слышал от сокамерников.

Но однажды Чума начал гнать во время уборки. Саня ползал с тряпкой, отмывая пол в кухне. Шваброй пользоваться не разрешалось. Швабра – для лентяев, это он твердо усвоил.

Чума развалился на стуле и уставился в окно.

— А я тоже пол отмывал, – доверительно сказал он. – Стасик хороший, Стасик умелый. Руки умелые, во! – Он покрутил перед лицом, как чужие, большие вялые ладони. – А потом он говорит: пойдем, надо помогать. Стасик всегда помога-ает. Да-а! Помога-а-ает! А тот пищит. Чего он пищит? Раньше надо было пищать! Птенчики пища-ат, а он разве птенчик?

Чума задумался, склонив голову набок, и несколько раз прошептал: «Пте-енчик, птенчик». Саня покосился на него, не прерывая своего занятия. Чума смотрел перед собой широко раскрытыми глазами.

Саня решил, что на этом бормотание закончено, как вдруг тот недовольно сказал:

— А потом с лопаткой заставил играть. Любишь играть с лопаткой? Я не люблю. Плечики болят. А он говорит: давай, кидай, надо кидать. Я кидал, а он ругался! Землица ро-одная, красная, сладкая! А кушать-то нельзя! – Чума сделал движение, словно размазывал что-то вокруг рта. – Птенчик в гнездышке, свернулся… Ямка-то глубо-окая. Землю бросаем-бросаем, бросаем-бросаем, бросаем-бросаем… Плечики больно! Земличку нельзя кушать, я лизнул, а нельзя было! Бросали-бросали, бросали-бросали, бросали-бросали…

Голос Чумы опустился до шепота, он зажмурился и, кажется, впал в подобие транса, напевно повторяя одно слово. Симонцев замер с тряпкой в руках, не в силах оторвать от него взгляда.

— Бросали-бросали, бросали-бросали… А птенчик-то раз – и пошевелился!

Чума открыл глаза и с нажимом повторил:

— Пошевелился!

У Сани онемело лицо. Он пытался отвести глаза от Чумы, но мог только смотреть, как тот облизывается и настойчиво шепчет: «Гляди, гляди, пошевелился!»

— Оно живое! – вдруг выкрикнул Чума в полный голос. Взвизгнул и схватился за щеку. – Ай, ай! Зачем сказал плохое, дурак! Там нету никого! Кидай землицу, а будешь плохое говорить, плохое и случится, слыхал такое, дурачок? Все нормально, Стасик, нормально делай – нормально будет! Я нормально делаю? Хорошо делаешь, Стасик молодец, только если будешь трепаться, у тебя язык отсохнет, а без языка землицу кушать не сможешь и мороженку лизать.

Чума вывалил язык с белым налетом и осторожно прижал его зубами.

— Мо-во-ве-ное, – мечтательно прошамкал он.

Саня заставил себя отвести взгляд. Руки тряслись, сердце подпрыгивало.

Чума притих у него за спиной, а потом пришел Кабан и сказал, что вода в ведре грязная, давно пора поменять, чего ты грязь-то по полу размазываешь, вредитель.

* * *

К распорядку он привык быстро. Утренний подъем, завтрак, затем работа по дому. Чума мог заставить его трижды мыть полы или бессмысленно протирать тарелки. Затем обед. Сон. Игры с Чумой. Уборка. Ужин. Разговоры с сокамерниками. Отбой.