Призраки воды - С. К. Тремейн Страница 41

— Тогда предлагаю не терять времени.

Грейс смотрит на меня настороженно, однако в голосе я улавливаю надежду, когда она спрашивает:

— А это правда поможет?

— Да. Думаю, поможет.

Грейс вздыхает, с неохотой кивает:

— Давайте, только не очень долго. Я не согласилась беседовать с той жуткой полицейской. Детектив-констебль чего-то там. Кёртис.

— Согласна. Час максимум.

Девочка сверлит меня взглядом.

— Полчаса. Максимум.

— Договорились. Поговорить можно у тебя в комнате. В любом месте, где тебе комфортно.

Грейс соглашается и отворачивается, и я впервые смотрю на нее глазами профессионала, пытаясь восстановить в памяти все, чему меня учили. В воображаемой левой руке у меня “Разговор с ребенком” Джулии Пим, четвертое издание, захватанная старая книга, которая была у меня в Бедламе, исписанная триллионом заметок, улепленная стикерами, а в реальной правой руке я держу телефон: камера, записная книжка, поисковик.

Грейс медленно поднимается по ступенькам, а я наблюдаю за ее походкой. Вполне нормальная — возможно, немного замедленная, свидетельство горя. Однако девочка держится с достоинством, в ней есть что-то от герцогини, которую оговорили в суде.

У себя в комнате Грейс усаживается на кровать, скрещивает ноги в розовых носочках, я сажусь на стул, и бессмертный хорек беззвучно шипит на меня. Я оглядываю комнату, рассматриваю морские безделушки, печальные раковины, прекрасные, бледные.

И только теперь замечаю фотографию матери Грейс. Натали одна. Кажется, она снята на вершине скалы с водопадом, там, где погибла, у Зон Дорлам, — там и я стояла час назад. Натали, как я и ожидала, очень хороша собой, но улыбка у нее рассеянная, тревожно-тоскливая.

Я откашливаюсь. Грейс, кажется, уже заскучала, время уходит.

— Грейс, напишешь для меня что-нибудь вот в этой тетрадке?

Девочка с недоумением хмурится:

— Что, например?

— Что угодно. Да хоть свои имя и адрес?

Грейс с готовностью берет ручку и тетрадь и начинает писать, прилежно и аккуратно. Наблюдаю за мелкой моторикой, за точностью, с какой Грейс выписывает буквы. Тут никаких проблем, за исключением, опять-таки, грусти, которую я отчетливо фиксирую, но не могу определить ее оттенок. Но чего еще ожидать от десятилетнего ребенка, который оплакивает мать.

Грейс протягивает мне блокнот.

Грейс Джасинта Тревеза Тьяк. Писано в доме моей матери в Балду: Пенберт-коув, Западный Пенуит, что в приходе святого Бариана, графство Корнуолл, в последнюю пятницу перед поминовением святого Брендана Биррского[50].

Я изумленно смотрю на нее.

Грейс хохочет.

— Да, я иногда так пишу. Народ в ступор впадает.

Смех у нее оказывается очаровательным и куда заразительнее, чем бывает у человека, замкнутого по характеру или напряженного.

— Любишь удивлять?

— Не люблю, когда мне скучно.

— Понимаю.

Грейс не отрываясь смотрит на мой телефон, на мои манипуляции с ним.

— Если ты не против, я хотела бы записать наш разговор.

Она пожимает плечами, но складывает руки на груди — занимает оборону.

— Не знаю, есть ли у вас на это право, хотя… ладно, записывайте, потому что я все равно ничего такого вам не скажу.

— Ясно.

— И потом, вы не должны задавать слишком много личных вопросов. Не сейчас.

— Что значит “не сейчас”?

Вместо ответа Грейс опять пожимает плечами. Я уже понимаю, что эта девочка эксцентрична и умна, умеет ясно выражать мысли, у нее определенно какое-то расстройство психики, а еще она печальна, проницательна, часто застенчива или молчалива до полной немоты. Но мне всего этого недостаточно, я должна надавить на нее, чтобы продвинуться глубже. И у меня двадцать две минуты. Я начинаю сыпать вопросами — веду беглый огонь в надежде, что она раскроется. Спрашиваю про школу, друзей, интересы, увлечения, прошлое, ответы следуют лишь односложные: да, нет, нормально, нет, иногда, нет, нет, нет, нет, может быть, нет.