Тень за стеной - Валерий Шарапов Страница 42

— Пришли, – бросил он.

На путях было грязно, как будто кто-то рассыпал мусорное ведро. Раздавленная картошка, рассыпанная гречка, остатки консервных банок, содержимое из которых выедали и выклевывали твари, которых разогнал Ненашев. Спички валялись веером, табак, набухший от сырости, образовал болотную жижу. По обеим сторонам путей были трясины, на которых ничего не было видно, кроме ржавых луж в обрамлении грязи, гнилого тростника и деревьев.

— Навалили-то. И ни тропы, ни дороги, откуда нанесли… – пробормотал Остапчук, но договорить не успел, так как Ненашев, который ушел вперед, позвал:

— Сюда!

На гравии откоса и между шпалами – клочья плотной ткани, похожей на сукно, ошметки ватина. Чуть поодаль нашелся большой кусок, похожий на бушлат, пропитанный чем-то бурым, а по поверхности поднимался кристаллами иней. Среди щебня в грязи белели несколько мелких обглоданных обломков правильной, слегка изогнутой формы.

Солнце поднималось, нагревая землю, и потихоньку начал просыпаться тяжелый запах – прокисший, сладковатый.

Все это – и мусор, и тряпки, и куски, и щебень под ними – было обрызгано чем-то таким же темным, почти черным. В углублениях между щебнем – лужа, густая и зернистая, с застывающими внутри светло-розоватыми жировыми пятнами.

Подошедший Остапчук стоял и смотрел, дыша густым паром. Молчал и ждал распоряжений. Сорокин, ощущая вдруг, как тошнота подступает к горлу, отвернулся, делая вид, что осматривается, и увидел черный ботинок. Стоял он себе, покачиваясь, в болотной жиже, у самого конца откоса. Капитан начал спускаться, скользя по заиндевевшему, влажному гравию. Умостившись на еле заметном пятачке и присев, он дотянулся до ботинка. Почему-то в голове возникли строчки как в протоколе: «Ботинок форменный, на правую ногу, имеет следы починки, материал – толстая свиная кожа, внешних повреждений…» Тут он машинально перевернул обувь – и из нее вылилась тяжелая масса, смесь замерзшего грязного красного льда и бурого ила, что ли. Сорокин сдержался, не выругался, но на звук отозвался Ненашев:

— Что там?

Сорокин ответил не сразу. На подкладке читались буковки, наведенные химическим карандашом: «Пожарский Н. И.».

— Разрешите, – Ненашев деликатно отобрал у него ботинок, повертел в руках, осматривая, и повернулся к своим:

— Так, кто ночью дежурил на Советской, у дома?

— Я, – отозвался круглолицый.

— Отлучались с поста?

— Никак нет.

— Никто не входил, не выходил?

— Никак нет, никто. Только один раз…

— Докладывайте!

— Я поднимался в квартиру – там Миронов чайник ставил.

— Ставил, – подтвердил Миронов.

— Вот, а когда в окно комнаты глянул – из подвала какой-то шкет выходил. Я за ним – а это оказался сапожник, Цукер.

— Время! – лязгнул Ненашев.

— Время? – круглолицый заколебался, глянул на Миронова, и тот подсказал:

— Около четырех тридцати двух.

— То есть пока вы, сержант, носились за Цукером, вы, Миронов, чай кипятили?

— Так точно…

— Значит, в это время подъезд и подвал были без наблюдения, – мягко, по-змеиному констатировал Ненашев. – И где же вы настигли его, Комаров? Что он делал?

Сержант Комаров очевидно осознал, что и так уже получит по полной, и принялся каяться. По его словам, выходило, что Цукер был с каким-то мешком, при оклике сначала прибавил ходу, побежал, при повторном приказе остановиться послушно остановился. Объяснил, что собирался на толкучку с утра пораньше, а перед милицией не хотел «светиться», потому что, мол, спекуляция.