Убийство цвета «кардинал» - Людмила Киндерская Страница 44

— Даже если и проходил кто-нибудь, у него что, на морде написано «убийца»? — с недовольством возразил Олег.

— В смысле?

— На коромысле. Вот ты, например, проходила.

— Смешно.

— Да задолбали вопросами. А вообще, в тот вечер дежурство было еще то!

Полина подалась вперед, зависнув над столом охранника. Его рабочее место состояло из двух высоких полукруглых стоек из красного дерева, поставленных так близко друг к другу, что они казались единым целым. Когда нужно было выйти из этого замкнутого пространства, одну из частей охранники просто отодвигали в сторону. Внутри этого круга стоял вертящийся стул на колесиках, который вызывал у секьюрити особый восторг.

— А что в тот вечер не так было-то? — спросила Поля, затаив дыхание.

— Да телефон трезвонил. Я аллокаю, а там молчат. Через минуту опять названивают. А у меня полуфинал! Так я их по матушке послал, только тогда угомонились. Да и то на время.

Поля представила картину: раздается звонок, Олег, не отрывая глаз от телевизора, отталкивается ногой от стойки ресепшен, докатывается на стуле до ее второй половины, на которой стоит телефонный аппарат. Снимает трубку, кричит «алло», дует в нее, пожимает плечами, кладет трубку и снова едет до телевизора. При таком раскладе любой мог проскочить незамеченным.

— А ты полиции говорил-то, что телефон звонил?

— Зачем? Они не спрашивали. Да и что тут такого? Ну звонил и звонил.

— А в какое время у тебя полуфинал был? В смысле когда звонили?

— Так в шесть начался, почитай сразу и начал телефон нервы мотать. И потом прямо перед твоим приходом еще звякал.

Полина, расстроенная, вернулась на место. Папку упустила, с блокнотом не разобралась. От охранника узнала только то, что его кто-то отвлекал телефонными звонками и, пока тот аллокал, убийца незаметно проскочил на второй этаж. Илине проскочил, а звонок с молчанием — сбой связи?

В конце рабочего дня Полине позвонила мама, и настроение, и без того плохое, было испорчено окончательно.

— Ну здравствуй, дочь, — сказала Евгения Егоровна с упреком в голосе.

Как только это у нее получается?! Едва начав говорить, она сразу заставляет окружающих чувствовать себя перед ней виноватыми.

— Здравствуй, мама.

— «Мама»! — с горечью повторила она. — Неужели ты еще помнишь, что у тебя есть мама?! По-моему, прошла неделя, а от тебя за это время не было ни одного звонка.

— Мам, я сначала ходила к врачу, и мне пришлось отложить операцию. За то время, пока я копила деньги, цены на операцию выросли.

— Разве это тебя удивляет? Меня лично нет. Раз тебе нужна операция — значит, надо было взять еще одну работу или работать сверхурочно. Ну или, на худой конец, завести себе богатого любовника. А ты уже в пять часов дома — откуда же деньги будут?!

Полина молчала.

— Но я не поняла, какая связь между переносом твоей операции и звонком матери. Мне стыдно сказать людям, что моя единственная дочь — Иван, не помнящий родства. Манкурт, — у нее дрогнул голос.

— Мам, я про тебя никогда и не забывала. Просто на работе неприятности. У нас начальницу убили.

Поля почувствовала такую тоску и безысходность, что захотелось завыть. Она, конечно, знала, чем закончится для нее такая «забывчивость», но ничего не могла с собой поделать. Ей не хотелось звонить матери, и она страшно от этого страдала. Но продлить счастье существования между звонками, когда тебя никто не унижает, не ругает, не отчитывает, не оскорбляет, было огромным искушением, которому Поля и уступила. Силиверстова надеялась, что как только мама узнает про отложенную операцию или про убийство, она перенесет свою моральную экзекуцию. Но Поля надеялась напрасно.